ли я этого не могу, то я не мешаюсь... Я
отхожу в сторону и ничего не порчу, и... по крайней мере я не посеваю
зависти одних к другим, как это на Западе, где все гниет, а не понимают,
отчего гниет? Не правда ли?.. Но у нас этого нет... И вот, когда я могу
сделать серьезное и существенное дело, которое я, как хозяин, давно задумал,
я его и делаю - я возвращаюсь на мой пост, и все мои крестьяне получат
ровно! и если они не свиньи, - я оговариваюсь: если только они не свиньи, -
то они, наверно, теперь поймут, что я для них сделал хорошее, а не дурное, и
они благословят меня и отдадут мне долг из нового урожая!
XXII
Алымов уехал веселый и вдохновленный насквозь своим монологом, а
ввечеру этого же дня к нам приехал из Послова старик крепостной кондитер
"бывшей княгини Д*" - очень почтенный человек, обучавшийся своему рукомеслу
в Париже. Он желал быть "допущен на очи" к приезжим дамам и в витиевато
сложенной речи изложил им, что он "раб своей госпожи, бывшей княгини Д*", и
был за границей с покойным князем, и служил "у него при дворе" в Петербурге,
а теперь прибыл от своей госпожи, которая "больна мнением": она уже всю зиму
не выходит из одной комнаты... в другую переступить боится... а если
переступит, то сейчас за беспокоится и говорит: "Я, верно, что-то забыла?..
Скажите мне, что я такое забыла? Боже мой!.. какая я несчастная! Отчего мне
никто не хочет напомнить?" А если сделает какое-нибудь распоряжение, то
очень странное. "Вот и теперь она прислала меня вам доложить, что от графа
пришли в посылке две шкуры от львов, которых он убил, и она желает подарить
эти шкуры бедственным людям для их постелей..." Поэтому его госпожа просит
тетю и Гильдегарду, если они позволят, привезти к ним эти шкуры, и очень
желали бы еще отдать что-нибудь, "что может годиться"... Наши дамы выслушали
этот доклад обе вместе, но так как Гильдегарда говорила по-русски очень
дурно, то отвечала за себя и за нее тетя Полли.
Она сказала:
- Бедным людям может годиться все, что им захотят дать, и даже львиные
шкуры годятся, - мы их охотно возьмем и за них очень благодарим, но
постилать их мужикам мы не будем.
- Конечно, сударыня! - с почтительным поклоном отвечал кондитер.
- Да, мы их отошлем в город и продадим их, а на эти деньги купим что
понужнее.
- Разумеется, сударыня! Как же можно иначе-с! Я это и говорил
компаньонке... Львиные шкуры мужикам!.. И много ли это... всего на двух
человек... но ведь наша княгиня... оне... больны мнением и, - извините, -
по-русски я не смел бы сказать о своей госпоже, а скажу по-французски, - оне
совсем как perroquet... {Попугай (франц.).} От горя своего в последней
разлуке с супругом оне стали совсем в детстве. Если бы вы осчастливили их
видеть и сказали бы им, что надо сделать... оне бы рады... И даже, может
быть, большие благодеяния могли бы людям сделать... Супругу их мы не можем
достаться, потому что он здешних прав не имеет владеть живыми людьми, но мы
можем поступить после ее смерти в раздел их дальним родственникам, в
жестокие руки... Вы извините меня, что я как раб, и притом смею так
говорить; но их племянники и племянницы пишут к их компаньонке и к иерею...
и эти им отвечают... Все это на нашу беду!.. Если б госпожа понимала, что
можно сделать, - оне бы сделали... Оне теперь двух картофелин в мундирах не
отхожу в сторону и ничего не порчу, и... по крайней мере я не посеваю
зависти одних к другим, как это на Западе, где все гниет, а не понимают,
отчего гниет? Не правда ли?.. Но у нас этого нет... И вот, когда я могу
сделать серьезное и существенное дело, которое я, как хозяин, давно задумал,
я его и делаю - я возвращаюсь на мой пост, и все мои крестьяне получат
ровно! и если они не свиньи, - я оговариваюсь: если только они не свиньи, -
то они, наверно, теперь поймут, что я для них сделал хорошее, а не дурное, и
они благословят меня и отдадут мне долг из нового урожая!
XXII
Алымов уехал веселый и вдохновленный насквозь своим монологом, а
ввечеру этого же дня к нам приехал из Послова старик крепостной кондитер
"бывшей княгини Д*" - очень почтенный человек, обучавшийся своему рукомеслу
в Париже. Он желал быть "допущен на очи" к приезжим дамам и в витиевато
сложенной речи изложил им, что он "раб своей госпожи, бывшей княгини Д*", и
был за границей с покойным князем, и служил "у него при дворе" в Петербурге,
а теперь прибыл от своей госпожи, которая "больна мнением": она уже всю зиму
не выходит из одной комнаты... в другую переступить боится... а если
переступит, то сейчас за беспокоится и говорит: "Я, верно, что-то забыла?..
Скажите мне, что я такое забыла? Боже мой!.. какая я несчастная! Отчего мне
никто не хочет напомнить?" А если сделает какое-нибудь распоряжение, то
очень странное. "Вот и теперь она прислала меня вам доложить, что от графа
пришли в посылке две шкуры от львов, которых он убил, и она желает подарить
эти шкуры бедственным людям для их постелей..." Поэтому его госпожа просит
тетю и Гильдегарду, если они позволят, привезти к ним эти шкуры, и очень
желали бы еще отдать что-нибудь, "что может годиться"... Наши дамы выслушали
этот доклад обе вместе, но так как Гильдегарда говорила по-русски очень
дурно, то отвечала за себя и за нее тетя Полли.
Она сказала:
- Бедным людям может годиться все, что им захотят дать, и даже львиные
шкуры годятся, - мы их охотно возьмем и за них очень благодарим, но
постилать их мужикам мы не будем.
- Конечно, сударыня! - с почтительным поклоном отвечал кондитер.
- Да, мы их отошлем в город и продадим их, а на эти деньги купим что
понужнее.
- Разумеется, сударыня! Как же можно иначе-с! Я это и говорил
компаньонке... Львиные шкуры мужикам!.. И много ли это... всего на двух
человек... но ведь наша княгиня... оне... больны мнением и, - извините, -
по-русски я не смел бы сказать о своей госпоже, а скажу по-французски, - оне
совсем как perroquet... {Попугай (франц.).} От горя своего в последней
разлуке с супругом оне стали совсем в детстве. Если бы вы осчастливили их
видеть и сказали бы им, что надо сделать... оне бы рады... И даже, может
быть, большие благодеяния могли бы людям сделать... Супругу их мы не можем
достаться, потому что он здешних прав не имеет владеть живыми людьми, но мы
можем поступить после ее смерти в раздел их дальним родственникам, в
жестокие руки... Вы извините меня, что я как раб, и притом смею так
говорить; но их племянники и племянницы пишут к их компаньонке и к иерею...
и эти им отвечают... Все это на нашу беду!.. Если б госпожа понимала, что
можно сделать, - оне бы сделали... Оне теперь двух картофелин в мундирах не