в окно, у которого поют две пожилые женщины, и затем озаряет внутри меня мое
сердце, а в то же время все мы - и голодные мужики и вся земля - несемся
куда-то навстречу мирам...
О, если бы за все скорби жизни земной еще раз получить такую минуту при
уходе из тела!
Этот вечер, который я вспоминаю теперь, когда голова моя значительно
укрыта снегом житейской зимы, кажется, имел для меня значение на всю мою
жизнь.
XXI
На другой день перед обедом, когда тетя Полли и Гильдегарда, с помощью
отца и двух дворовых, перекладывали в риге больных на свежие подстилки из
кострики, на которую разостлали рогожи, в ригу неожиданно вошел исчезнувший
по осени с нашего горизонта майор Алымов, а за ним шли его легавый
"Интендант" и мальчик с табачным кисетом и с трубкой.
Я почему-то сразу понял, что майор напрасно вошел сюда, что ему здесь
не место, и точно то же самое, очевидно, - подумал мой отец, который, увидав
майора, слегка покраснел, передал мне в руки полоскательницу с уксусом и
губкой, а сам пошел скорым шагом навстречу Алымову и, здороваясь с ним одною
рукою, другою дал знак мальчику, чтобы он удалил отсюда собаку.
- Ах да!.. здесь гошпиталь! - заметил Алымов. - Это интересно. Я еще
теперь только еду домой... Я всю зиму летал и своим мужикам не мешал жить,
как им угодно... Ведь мы им, право, только мешаем... Они сами - чудесный
народ и всегда как-нибудь обойдутся... А вы представьте меня, пожалуйста,
вашей сестрице: я об ней много наслышан.
Отец представил его обеим дамам, но те поклонились ему через плечо, не
отрываясь от своего дела, и отец увел его в дом, а один из дворовых, подавая
тете дегтярное мыло и воду, чтобы вымыть руки, доложил ей вкратце, что это
за человек г. Алымов и какую он штуку сделал, вымочив в навозной жиже рожь,
чтобы сделать ее несъедобной.
Тетя перевела это по-английски Гильдегарде, а та прошептала: "О, God!"
{О боже! (англ.).} и сконфузилась как ребенок.
Алымов уже не мог ожидать встретить у этих женщин симпатии и за обедом
напрасно старался втянуть тетю в разговоры: она или молчала, или говорила с
нами, то есть с детьми, а Гильдегарда вовсе не вышла к столу, потому что у
нее разболелась голова.
Новый гость мог беседовать только с моими родителями, да и то отец,
по-видимому, не рад был ни его визиту, ни говорливости, но мама в этот раз
была к нему внимательна...
Она в душе недолюбливала тетю Полли, которая всегда "брала все не в
меру": то была "проказница", а потом стала "фантазерка" и теперь развела у
нас в доме близкое и опасное сношение с больными людьми, чего maman никогда
бы не допустила!
Maman умела говорить немножко "в пику" тем, чьи "правила" ей не
нравились, и присутствие майора Алымова давало ей прекрасный повод
поиронизировать над причудами и выдумками "филантропок", затеи которых будто
нимало не полезны для нашего народа, так как наш народ превосходно верит в
бога, и бог спасет его от всяких бедствий.
Алымов был совершенно тех же мнений и при конце обеда резюмировал
разговор:
- Вот я ни во что не мешался... И прекрасно! - К чему?.. Я знаю, что
всех спасти нельзя, и нечего пробовать! Не правда ли?.. А если нельзя помочь
всем, то какое право мы имеем делать одним людям предпочтение перед
другими... Не правда ли? Если уже спасать, то спасать всех людей!.. Это я
понимаю... Не правда ли? Но ес
сердце, а в то же время все мы - и голодные мужики и вся земля - несемся
куда-то навстречу мирам...
О, если бы за все скорби жизни земной еще раз получить такую минуту при
уходе из тела!
Этот вечер, который я вспоминаю теперь, когда голова моя значительно
укрыта снегом житейской зимы, кажется, имел для меня значение на всю мою
жизнь.
XXI
На другой день перед обедом, когда тетя Полли и Гильдегарда, с помощью
отца и двух дворовых, перекладывали в риге больных на свежие подстилки из
кострики, на которую разостлали рогожи, в ригу неожиданно вошел исчезнувший
по осени с нашего горизонта майор Алымов, а за ним шли его легавый
"Интендант" и мальчик с табачным кисетом и с трубкой.
Я почему-то сразу понял, что майор напрасно вошел сюда, что ему здесь
не место, и точно то же самое, очевидно, - подумал мой отец, который, увидав
майора, слегка покраснел, передал мне в руки полоскательницу с уксусом и
губкой, а сам пошел скорым шагом навстречу Алымову и, здороваясь с ним одною
рукою, другою дал знак мальчику, чтобы он удалил отсюда собаку.
- Ах да!.. здесь гошпиталь! - заметил Алымов. - Это интересно. Я еще
теперь только еду домой... Я всю зиму летал и своим мужикам не мешал жить,
как им угодно... Ведь мы им, право, только мешаем... Они сами - чудесный
народ и всегда как-нибудь обойдутся... А вы представьте меня, пожалуйста,
вашей сестрице: я об ней много наслышан.
Отец представил его обеим дамам, но те поклонились ему через плечо, не
отрываясь от своего дела, и отец увел его в дом, а один из дворовых, подавая
тете дегтярное мыло и воду, чтобы вымыть руки, доложил ей вкратце, что это
за человек г. Алымов и какую он штуку сделал, вымочив в навозной жиже рожь,
чтобы сделать ее несъедобной.
Тетя перевела это по-английски Гильдегарде, а та прошептала: "О, God!"
{О боже! (англ.).} и сконфузилась как ребенок.
Алымов уже не мог ожидать встретить у этих женщин симпатии и за обедом
напрасно старался втянуть тетю в разговоры: она или молчала, или говорила с
нами, то есть с детьми, а Гильдегарда вовсе не вышла к столу, потому что у
нее разболелась голова.
Новый гость мог беседовать только с моими родителями, да и то отец,
по-видимому, не рад был ни его визиту, ни говорливости, но мама в этот раз
была к нему внимательна...
Она в душе недолюбливала тетю Полли, которая всегда "брала все не в
меру": то была "проказница", а потом стала "фантазерка" и теперь развела у
нас в доме близкое и опасное сношение с больными людьми, чего maman никогда
бы не допустила!
Maman умела говорить немножко "в пику" тем, чьи "правила" ей не
нравились, и присутствие майора Алымова давало ей прекрасный повод
поиронизировать над причудами и выдумками "филантропок", затеи которых будто
нимало не полезны для нашего народа, так как наш народ превосходно верит в
бога, и бог спасет его от всяких бедствий.
Алымов был совершенно тех же мнений и при конце обеда резюмировал
разговор:
- Вот я ни во что не мешался... И прекрасно! - К чему?.. Я знаю, что
всех спасти нельзя, и нечего пробовать! Не правда ли?.. А если нельзя помочь
всем, то какое право мы имеем делать одним людям предпочтение перед
другими... Не правда ли? Если уже спасать, то спасать всех людей!.. Это я
понимаю... Не правда ли? Но ес