время безопаснее и легче дышалось и тем, которые остались у себя в избах.
Отец, тетя и Гильдегарда пришли в дом, когда уже был вечер, и ели скоро
и с аппетитом, а говорили мало. На лицах у обеих женщин как будто
отпечаталось то выражение, какое они получили в ту минуту, когда тетя
проговорила:
- Это ужасно: круглый голод - голод ума, сердца и души... И тогда уже -
всякий голод!
Ни тетя, ни Гильдегарда не были теперь разговорчивы и даже отвечали
суховато и как бы неохотно,
Мать им сказала:
- Извините за обед... Он весь перешел, - вы сами виноваты, что дотянули
обед до звезды.
Гильдегарда ее, кажется, не поняла; но тетя, разумеется, поняла, но
небрежно ответила:
- До звезды!.. Ах да... и ты права: мы в самом деле очень любим
звезды... их видеть так отрадно. Там ведь, без сомнения, живут другие
существа, у которых, может быть, нет столько грубых нужд, как у нас, и
потому они, должно быть, против нас лучше, чище, меньше самолюбивы и больше
сострадательны и добры...
- Но ведь это фантазия, - заметила мама. Тетя ей не отвечала.
- Притом, мы все очень грешны, - зачем нам мечтать так высоко! -
молвила мать, конечно без всякого намека для тети.
Тетя ее слышала и произнесла тихо:
- Надо подниматься.
- Да ведь как это сказать...
Матушка, кажется, побоялась сбиться с линии, а тетя ничего более не
говорила: она озабоченно копошилась, ища что-то в своем дорожном бауле, а
Гильдегарда в это время достала из темного кожаного футляра что-то такое,
что я принял за ручную аптечку, и перешла с этим к окну, в которое
смотрелось небо, усеянное звездами.
Мама вышла. Тетя закрыла баул, подошла к столу, на котором горели две
свечки, и обе их потушила, а потом подошла к англичанке и тихо ее обняла.
Они минуту стояли молча, и вдруг по комнате понеслись какие-то прекрасные и
до сей поры никому из нас не знакомые звуки. То, что я принял за ручную
аптечку, была концертина, в ее тогдашней примитивной форме, но звуки ее были
полны и гармоничны, и под их аккомпанемент Гильдегарда и тетя запели тихую
песнь - англичанка пела густым контральто, а тетя Полли высоким фальцетом.
Они пели "cantique" {Гимн, песнопение (франц.).} на текст "Приходящего
ко мне не изгоню вон" (Иоанна VI, 37), и слова их песни перед звездами (в
русском переводе) были таковы;
Таков как есть, - во имя крови,
За нас пролитой на кресте,
За верой, зреньем и прощеньем,
Христос, я прихожу к тебе.
Я был поражен и тихой гармонией этих стройных звуков, так неожиданно
наполнивших дом наш, а простой смысл дружественных слов песни пленил мое
понимание. Я почувствовал необыкновенно полную радость оттого, что всякий
человек сейчас же, "таков как есть", может вступить в настроение, для
которого нет расторгающего значения времени и пространства. И мне казалось,
что как будто, когда они тронулись к нему "за верой, зреньем и прощеньем", и
он тоже шел к ним навстречу, он подавал им то, что делает иго его благим и
бремя его легким...
О, какая это была минута! я уткнулся лицом в спинку мягкого кресла и
плакал впервые слезами неведомого мне до сей поры счастья, и это довело меня
до такого возбуждения, что мне казалось, будто комната наполняется
удивительным тихим светом, и свет этот плывет сюда прямо со звезд, пролетает