а
оттуда в палящие степи Африки, где охотился на львов вместе с Клодом
Жераром. Мы были совершенно беспомощны и знали о болезни, убивавшей
крестьян, только такие симптомы, что у них сначала "заболит голова, а потом
на нутре сверлит, а потом весь человек слаб сделается" и валяется, пока
"потмится в лице, и дух вон".
У тетушки и у Гильдегарды Васильевны был талант к лечению больных
крестьян, и им это было нипочем так как они не боялись заразиться. Болезнь,
которою умирали наши крестьяне, началась было на деревне и у тети Полли, но
там ей не дали развиться. Тетя и Гильдегарда тотчас же отделяли больных из
семьи и клали их в просторную столярную мастерскую, где и лечили их, чем
знали, с хорошим успехом.
Теперь у них все было благополучно, и они явились на помощь к нам во
всеоружии своей духовной мощи и знаний и с запасом потребных лекарств. Но
более всего полезен был их мощный дух, присутствие которого сразу изменяло
весь ход и настроение нашей жизни.
Тетя Полли не успела еще снять с себя в передней свой темно-зеленый
шелковый ватошник, как уже давала тон и направление.
Первые слова ее были к отцу:
- Ну что это за стыд!.. мы проехали всю вашу деревню и не слыхали ни
как гусь гогочет, ни как корова мычит. Здравствуй, брат!.. Или у вас уже
совсем нет коров?
Отец поцеловал у нее обе руки и отвечал, что на деревне осталась, всего
одна корова у старосты.
- Ах да!.. И правда!.. Я ее, должно быть, видела... Бурая?.. Но мне
показалось, что это неживое чучело.
Такой разговор произошел еще на самом пороге, и затем это так и
продолжалось в живом и энергичном тоне и с одним и тем же над всем
преобладающим стремлением поставить все ниже забот о деревне.
Тетя ласкала нас более руками и взглядами и в то же время задавала отцу
вопросы, требовавшие немедленного исполнения ее просьб или приказаний,
которые вытекали из каждого обстоятельства и шли одно за другим в быстром,
но стройном порядке.
Тетя спрашивала: "Сколько больных на деревне?" И видя, что отец
затрудняется точным ответом, сейчас же сама за него отвечала:
- Ты не знаешь?.. Это недурно для начала со стороны христианина и
помещика средней руки!.. А могу ли я видеть твоего старосту или кого-нибудь,
кто у тебя есть поумнее и у кого меньше упрямства и предрассудков?.. У тебя
был, я помню, где-то за усадьбой пустой половень.
- Он сгорел, - отвечал отец.
- Вот как!.. Верно, от грозы?
- Нет, - мои дураки там колдовали с человечьим салом.
- Как это?
Отец рассказал ей известную историю со свечой из Кожиенова сала, от
которой сгорел половень.
Тетя пила чай и слушала историю без улыбки, без ужаса и без гримас и
только посмотрела вбок на Гильдегарду, которая тоже окинула ее ответным
взглядом, и было ясно, что им не надо было говорить более, чтобы понимать
друг друга.
Когда был кончен рассказ о свече и о всем том, что записано выше в этих
воспоминаниях, тетя Полли вздохнула и сказала:
- Да!.. здесь юдоль плача... Голод ума, голод сердца и голод души. Вот
моток, в котором не знаешь, за какую нить хвататься!.. Дмитрий Ростовский,
впрочем, говорил в дворцовой церкви, что он извиняет, когда люди "за нуждою
и утеснениями забывают о высшем". И теперь уж надо помогать одной низшей,
грубой нужде. Лучше сделают когда-нибудь после другие, а не м
оттуда в палящие степи Африки, где охотился на львов вместе с Клодом
Жераром. Мы были совершенно беспомощны и знали о болезни, убивавшей
крестьян, только такие симптомы, что у них сначала "заболит голова, а потом
на нутре сверлит, а потом весь человек слаб сделается" и валяется, пока
"потмится в лице, и дух вон".
У тетушки и у Гильдегарды Васильевны был талант к лечению больных
крестьян, и им это было нипочем так как они не боялись заразиться. Болезнь,
которою умирали наши крестьяне, началась было на деревне и у тети Полли, но
там ей не дали развиться. Тетя и Гильдегарда тотчас же отделяли больных из
семьи и клали их в просторную столярную мастерскую, где и лечили их, чем
знали, с хорошим успехом.
Теперь у них все было благополучно, и они явились на помощь к нам во
всеоружии своей духовной мощи и знаний и с запасом потребных лекарств. Но
более всего полезен был их мощный дух, присутствие которого сразу изменяло
весь ход и настроение нашей жизни.
Тетя Полли не успела еще снять с себя в передней свой темно-зеленый
шелковый ватошник, как уже давала тон и направление.
Первые слова ее были к отцу:
- Ну что это за стыд!.. мы проехали всю вашу деревню и не слыхали ни
как гусь гогочет, ни как корова мычит. Здравствуй, брат!.. Или у вас уже
совсем нет коров?
Отец поцеловал у нее обе руки и отвечал, что на деревне осталась, всего
одна корова у старосты.
- Ах да!.. И правда!.. Я ее, должно быть, видела... Бурая?.. Но мне
показалось, что это неживое чучело.
Такой разговор произошел еще на самом пороге, и затем это так и
продолжалось в живом и энергичном тоне и с одним и тем же над всем
преобладающим стремлением поставить все ниже забот о деревне.
Тетя ласкала нас более руками и взглядами и в то же время задавала отцу
вопросы, требовавшие немедленного исполнения ее просьб или приказаний,
которые вытекали из каждого обстоятельства и шли одно за другим в быстром,
но стройном порядке.
Тетя спрашивала: "Сколько больных на деревне?" И видя, что отец
затрудняется точным ответом, сейчас же сама за него отвечала:
- Ты не знаешь?.. Это недурно для начала со стороны христианина и
помещика средней руки!.. А могу ли я видеть твоего старосту или кого-нибудь,
кто у тебя есть поумнее и у кого меньше упрямства и предрассудков?.. У тебя
был, я помню, где-то за усадьбой пустой половень.
- Он сгорел, - отвечал отец.
- Вот как!.. Верно, от грозы?
- Нет, - мои дураки там колдовали с человечьим салом.
- Как это?
Отец рассказал ей известную историю со свечой из Кожиенова сала, от
которой сгорел половень.
Тетя пила чай и слушала историю без улыбки, без ужаса и без гримас и
только посмотрела вбок на Гильдегарду, которая тоже окинула ее ответным
взглядом, и было ясно, что им не надо было говорить более, чтобы понимать
друг друга.
Когда был кончен рассказ о свече и о всем том, что записано выше в этих
воспоминаниях, тетя Полли вздохнула и сказала:
- Да!.. здесь юдоль плача... Голод ума, голод сердца и голод души. Вот
моток, в котором не знаешь, за какую нить хвататься!.. Дмитрий Ростовский,
впрочем, говорил в дворцовой церкви, что он извиняет, когда люди "за нуждою
и утеснениями забывают о высшем". И теперь уж надо помогать одной низшей,
грубой нужде. Лучше сделают когда-нибудь после другие, а не м