акат: ее зять, муж
Сусанны, отличился благороднейшею деятельностью при "освободительных
работах" в царствование Александра II. И тетя, при получении известия об
этом, плакала радостными слезами на груди у своей Гильдегарды и сама себя
перебивала словами:
- Нет, за что же?.. За что мне так много дано, когда я так мало стою!
Но, увлекаясь воспоминаниями о тете Полли, я отступаю от порядка
повествования, с которым здесь пора кончить.
Возвращаюсь к тому, когда тетушка приехала к нам в деревню, измученную
голодом, которому уже был виден предел, но к которому теперь присоединились
повальные болезни; они сложили на землю половину живущих и навели уныние и
страх на другую половину,
XIX
Тетя Полли собственно была вызвана к нам отцом, который описал ей наше
унылое состояние, и она сейчас же приехала вместе с Гильдегардою и привезла
успокоение и радости.
Эта женщина всегда привозила с собою, во-первых, свою непобедимую и
никогда ее не оставлявшую благородную веселость; а потом непременно всем
людям и детям по подарку. Дарить - это была ее слабость и ее радость, и она
имела удивительную способность всех помнить и всякому подобрать подарок,
подходящий по его потребности и по вкусу.
Женщинам дарились головные платки, горничным - ситцы на платья, лакею -
"отрез на жилет", кучеру - "касандрийская рубаха", скотнику - рукавицы, но
более всего привозилось дешевых алых лент - деревенским девчонкам на
"косоплетки". Эти косоплетки, нарезанные кусочками соответственного размера,
тетя всегда имела у себя в запасе в кармане платья, и где бы ни встретила
девчонку, она подзывала ее к себе и дарила всегда с шуткою:
- Девки! девки! подите ко мне, я вас осчастливлю!.. Нате вам в косы
заплетите... Ты чернуха - тебе вот ленточка алая, а ты белый таракан - тебе
лучше будет синенькую...
"Осчастливленные" просиявали от счастия и с разгоревшимися глазенками
бежали за тетей и просили, чтобы к алой была прибавлена синенькая, а к
синенькой - аленькая, и тетя увлекалась радостью детей и им не отказывала, а
иногда брала девочек и целовала их не совсем чистые лица, приговаривая:
- Ах вы, рожицы!.. Тоже щеголихи!.. Нате вам, чумазые! нате!
И ленты летели в толпу, и деревня расцвечалась пестротою девичьих
косоплеток.
Видно было, что "баловница приехала".
Было ли после этого чему удивляться, что эта "баловница" (сколько у нее
было прозваний!..) было в то же время и общая любимица и что такое лицо, как
она, в лихую годину сразу одним своим появлением наполняла сердца людей
доверием и упованием, облегчающими в значительной мере всякое горе и "всякую
язю в людех"?!
А тетя Полли и Гильдегарда теперь и пришли к нам с нарочитою целью -
принести облегчение больным, которых было полдеревни и которые валялись и
мерли в своих промозглых избах без всякой помощи.
Какая это была болезнь - я не помню, но знаю, что над распознаванием ее
по правилам науки никто не трудился. Уездные врачи (которых тогда было по
одному на уезд) делали только судебные "вскрытия", а лечить больных времени
не имели; отец мой обладал "Лечебником штаб-доктора Егора Каменецкого", но
не имел дара лечить; матушка боялась заразы, а француз-доктор, женатый на
нашей богатой соседке, бывшей княгине Д*, еще в самом начале голодного года
покинул жену и уехал от снежных сугробов России на свою цветущую родину,
Сусанны, отличился благороднейшею деятельностью при "освободительных
работах" в царствование Александра II. И тетя, при получении известия об
этом, плакала радостными слезами на груди у своей Гильдегарды и сама себя
перебивала словами:
- Нет, за что же?.. За что мне так много дано, когда я так мало стою!
Но, увлекаясь воспоминаниями о тете Полли, я отступаю от порядка
повествования, с которым здесь пора кончить.
Возвращаюсь к тому, когда тетушка приехала к нам в деревню, измученную
голодом, которому уже был виден предел, но к которому теперь присоединились
повальные болезни; они сложили на землю половину живущих и навели уныние и
страх на другую половину,
XIX
Тетя Полли собственно была вызвана к нам отцом, который описал ей наше
унылое состояние, и она сейчас же приехала вместе с Гильдегардою и привезла
успокоение и радости.
Эта женщина всегда привозила с собою, во-первых, свою непобедимую и
никогда ее не оставлявшую благородную веселость; а потом непременно всем
людям и детям по подарку. Дарить - это была ее слабость и ее радость, и она
имела удивительную способность всех помнить и всякому подобрать подарок,
подходящий по его потребности и по вкусу.
Женщинам дарились головные платки, горничным - ситцы на платья, лакею -
"отрез на жилет", кучеру - "касандрийская рубаха", скотнику - рукавицы, но
более всего привозилось дешевых алых лент - деревенским девчонкам на
"косоплетки". Эти косоплетки, нарезанные кусочками соответственного размера,
тетя всегда имела у себя в запасе в кармане платья, и где бы ни встретила
девчонку, она подзывала ее к себе и дарила всегда с шуткою:
- Девки! девки! подите ко мне, я вас осчастливлю!.. Нате вам в косы
заплетите... Ты чернуха - тебе вот ленточка алая, а ты белый таракан - тебе
лучше будет синенькую...
"Осчастливленные" просиявали от счастия и с разгоревшимися глазенками
бежали за тетей и просили, чтобы к алой была прибавлена синенькая, а к
синенькой - аленькая, и тетя увлекалась радостью детей и им не отказывала, а
иногда брала девочек и целовала их не совсем чистые лица, приговаривая:
- Ах вы, рожицы!.. Тоже щеголихи!.. Нате вам, чумазые! нате!
И ленты летели в толпу, и деревня расцвечалась пестротою девичьих
косоплеток.
Видно было, что "баловница приехала".
Было ли после этого чему удивляться, что эта "баловница" (сколько у нее
было прозваний!..) было в то же время и общая любимица и что такое лицо, как
она, в лихую годину сразу одним своим появлением наполняла сердца людей
доверием и упованием, облегчающими в значительной мере всякое горе и "всякую
язю в людех"?!
А тетя Полли и Гильдегарда теперь и пришли к нам с нарочитою целью -
принести облегчение больным, которых было полдеревни и которые валялись и
мерли в своих промозглых избах без всякой помощи.
Какая это была болезнь - я не помню, но знаю, что над распознаванием ее
по правилам науки никто не трудился. Уездные врачи (которых тогда было по
одному на уезд) делали только судебные "вскрытия", а лечить больных времени
не имели; отец мой обладал "Лечебником штаб-доктора Егора Каменецкого", но
не имел дара лечить; матушка боялась заразы, а француз-доктор, женатый на
нашей богатой соседке, бывшей княгине Д*, еще в самом начале голодного года
покинул жену и уехал от снежных сугробов России на свою цветущую родину,