будь
ужасное сказать - она помрет!..
Но ужасного ничего не было.
Кромсай рассказал только следующее: когда они с Пустоплясом выехали, то
Пустопляс будто "все на самого себя обижался". "Что, - говорит, - дядя
Кромсай, рассуди ты, какой я неахтительный, что никто меня очень не обожает!
И всего у меня средства только одна старушка есть, только к ней к одной у
меня есть и жалость на земле, - так что ни для кого, как для нее, я бы даже
и в солдаты... Ведь я могу на Кавказ пойти и в офицеры выйти". А Кромсай ему
и помог начать всю эту карьеру; он свел его к Николаю Андрееву Воробью,
старинному орловскому маклеру, или "сводчику", а тот его как в хоровод завел
и "определил идти по найму за бакалейщикова сына".
Священник, услыхав неожиданно такую развязку, молча присел на сундучок
и только глаза на Кромсая выставил.
- Ну, ты, - говорит, - брат, жиган! недаром, видно, тебя вором кличут!
- А что же "кличут"!.. Кличут-то меня разно кличут, а у кого я
что-нибудь украл? Ан я ничего не украл, а живу честно и благородно.
Павлунька не так пошел, а семьсот серебра получил деньгами, да что еще,
брат, гульбы было....Вот бы ты посмотрел!.. А он еще сто рублей прислал
матери.
- Ну, лучше бы уж ты у него все последнее с плеч украл, чем этакое
добро ему сделал.
- Чего он хотел, то ему и сделано... Чего ты на меня!..
- Ты, Кромсай, жиган, ты нехороший, дурной человек!
- Что ты это?.. за что?.. Разве пропал Павлушка? Он пошел служить богу
и великому государю... Ты, сделай милость, в этом оставь меня!
- А сто рублей матери-то его... целы у тебя?
- А ты почем знаешь?
- Верно, не целы?
- Ну, если тебе открыто, то что же спорить... Не целы!
- Вот ведь какая твоя совесть!
- Что же совесть!.. Я их вез и довез до самой лощины. А тут звон
услыхал и в зажор сел... Сделай милость - это хоть и на тебя доведись:
провались хоть и ты под снег, так небось все покинешь, а одну свою душу
начнешь спасать! Мерин биться стал... Я, брат, весь растерялся: и два куля
хлеб а при мне были, - вез на просвиры, - и те оба там в зажоре погубил.
- Там и деньги пропали?
- Все там осталось. Тридцать рублей, которые вез бумажками, те как на
кресте были привязаны, так они и уцелели, а семьдесят, которые были
серебряными монетами: рубли и полтинники-с сапогом вместе снялись и из-за
голенища потонули.
Священник выслушал, поднялся с места и сказал Кромсаю:
- Ну да и подлец же ты!
- Хорошо, что хоть ты честный! - вздохнул Кромсай.
- Ну смотри же: вспомни мое слово - за это разразит тебя бог!
Это над Кромсаем очень скоро и исполнилось. {Наемный заместитель
рекрута, которому следовало идти "в службу по очереди или по жеребью,
почитался в народе за человека не только "пропащего", но и презренного: о
наемщике никогда не говорили с жалостью, а всегда, как о палаче, говорили с
омерзением, и от солдат ему не было иной клички, как "продажная шкура".
Иметь общение с наемщиком считалось так же противно, как иметь общение с
палачом, которому, по мнению простолюдинов, будто даже "не дают причастия".
А как таково было всеобщее презрительное отношение к этим людям, то,
разумеется, об этом знали и сами те, кто нанимался в солдаты, и потому, за
весьма редкими исключениями, это были "люди отчаянные" - зашалившиеся,
загулявшие,
ужасное сказать - она помрет!..
Но ужасного ничего не было.
Кромсай рассказал только следующее: когда они с Пустоплясом выехали, то
Пустопляс будто "все на самого себя обижался". "Что, - говорит, - дядя
Кромсай, рассуди ты, какой я неахтительный, что никто меня очень не обожает!
И всего у меня средства только одна старушка есть, только к ней к одной у
меня есть и жалость на земле, - так что ни для кого, как для нее, я бы даже
и в солдаты... Ведь я могу на Кавказ пойти и в офицеры выйти". А Кромсай ему
и помог начать всю эту карьеру; он свел его к Николаю Андрееву Воробью,
старинному орловскому маклеру, или "сводчику", а тот его как в хоровод завел
и "определил идти по найму за бакалейщикова сына".
Священник, услыхав неожиданно такую развязку, молча присел на сундучок
и только глаза на Кромсая выставил.
- Ну, ты, - говорит, - брат, жиган! недаром, видно, тебя вором кличут!
- А что же "кличут"!.. Кличут-то меня разно кличут, а у кого я
что-нибудь украл? Ан я ничего не украл, а живу честно и благородно.
Павлунька не так пошел, а семьсот серебра получил деньгами, да что еще,
брат, гульбы было....Вот бы ты посмотрел!.. А он еще сто рублей прислал
матери.
- Ну, лучше бы уж ты у него все последнее с плеч украл, чем этакое
добро ему сделал.
- Чего он хотел, то ему и сделано... Чего ты на меня!..
- Ты, Кромсай, жиган, ты нехороший, дурной человек!
- Что ты это?.. за что?.. Разве пропал Павлушка? Он пошел служить богу
и великому государю... Ты, сделай милость, в этом оставь меня!
- А сто рублей матери-то его... целы у тебя?
- А ты почем знаешь?
- Верно, не целы?
- Ну, если тебе открыто, то что же спорить... Не целы!
- Вот ведь какая твоя совесть!
- Что же совесть!.. Я их вез и довез до самой лощины. А тут звон
услыхал и в зажор сел... Сделай милость - это хоть и на тебя доведись:
провались хоть и ты под снег, так небось все покинешь, а одну свою душу
начнешь спасать! Мерин биться стал... Я, брат, весь растерялся: и два куля
хлеб а при мне были, - вез на просвиры, - и те оба там в зажоре погубил.
- Там и деньги пропали?
- Все там осталось. Тридцать рублей, которые вез бумажками, те как на
кресте были привязаны, так они и уцелели, а семьдесят, которые были
серебряными монетами: рубли и полтинники-с сапогом вместе снялись и из-за
голенища потонули.
Священник выслушал, поднялся с места и сказал Кромсаю:
- Ну да и подлец же ты!
- Хорошо, что хоть ты честный! - вздохнул Кромсай.
- Ну смотри же: вспомни мое слово - за это разразит тебя бог!
Это над Кромсаем очень скоро и исполнилось. {Наемный заместитель
рекрута, которому следовало идти "в службу по очереди или по жеребью,
почитался в народе за человека не только "пропащего", но и презренного: о
наемщике никогда не говорили с жалостью, а всегда, как о палаче, говорили с
омерзением, и от солдат ему не было иной клички, как "продажная шкура".
Иметь общение с наемщиком считалось так же противно, как иметь общение с
палачом, которому, по мнению простолюдинов, будто даже "не дают причастия".
А как таково было всеобщее презрительное отношение к этим людям, то,
разумеется, об этом знали и сами те, кто нанимался в солдаты, и потому, за
весьма редкими исключениями, это были "люди отчаянные" - зашалившиеся,
загулявшие,