сбившиеся с пути или чем-нибудь особливо несчастные, по
какому-нибудь роковому стечению семейных обстоятельств стремившиеся к
погибели. Эти последние и составляли жалостное исключение, да к их числу
можно еще придать "крепостных", которые, впрочем, могли наниматься только с
согласия своих владельцев, и то после рискованной процедуры с освобождением
их на волю. Случалось, что вольный человек "выкупал крепостного" с тем,
чтобы он после пошел в рекруты за детей этого капиталиста, и выкупаемый
крепостной обещался это исполнить, но, получив отпускную в свои руки,
отказывался от "охотничания" и предлагал выкупщику отработать заплаченные за
него деньги или - еще проще - благодарил его и уходил иногда с обещанием
"помолить бога", а еще чаще с бранью и насмешкою. Нанявшийся же "распутник"
с распутства начинал и в распутстве продолжал все время своего "сговора" с
хозяином. Зачинал это в Орле пропащий парень с того, что появлялся в
безобразном и, всего вероятнее, в безумном состоянии, в торговый день, (в
пятницу), на Ильинской площади и, остановясь у весов, кричал громким
голосом: "Жару!" Его "схватывали хваты" и сейчас же "мчали" его в
близстоявший "Подшиваловский трактир" и сразу же "поддавали ему жару", то
есть поили его водкою и приглашали для "куражения" его подходящего свойства
женщин, или "короводниц", имевших вблизи свое становище у мостика на
Перестанке. Хороводницы, или "короводницы", являлись скоро, и не одна, а две
или три, из самых отчаянных и самых бесстыжих - "согласных с охотником
гулять". Они сейчас же брали пьяного парня в свои раздольные объятия и,
обласкав его "до воли", начинали его "вывозить". Обвязав его красными
платками, его везли "катать" на извозчике, причем "короводницы" держали
охотника на сиденье извозчичьих дрожек или саней, а сами лепились вокруг
него, обнимали его, и громко пели бесстыжие песни, и говорили в народ
сальности, и дергались, и приплясывали; а окураженный ими охотник сидел
осовелый как дурак или по временам безумно вскрикивал и вопил: "Еще жару!"
Таким образом, парень уже был афиширован на весь город. А в это время, как
одни хваты его так "окручивали", другие уже приискивали хозяина, которому
наемщик нужен, и сдавали его ему с вознаграждением себя за труды и за
расходы по всей первоначальной обстановке дела. Такая безобразная гульба
продолжалась все время до сдачи наемщика в рекруты, и он "давал себя знать"
своему хозяину, который вынужден был исполнять все выдумки и капризы
пропащего парня и тотчас же бросал его, когда тому забривали лоб и он
делался "продажною шкурою", которую на службе очень любили "выколачивать".
До этого "погибельного состояния" человека доводили всегда при необходимом и
неизбежном участии женщин, именно сих вышеназванных "короводниц", которые
чаще всего сами и наводили слабых людей "на эту путь", то есть научали их
кричать: "Жару!" Склонного к загулу дьячка Пашу очень нетрудно было провести
этим путем, что Кромсай, вероятно, и обделал. (Прим. автора.)}
XIV
Во вторник на Фоминой неделе, никому не в примету, с какой стороны,
взялась на небе серая тучка, и вдруг начала темнеть, расти и пучиться, и
расползлась страшно, приняв такие очертания, как баснословный пард или
перуносный змей с лапами, и полезло это чудище прямо-прямешенько на Кромсаев
двор. Эт
какому-нибудь роковому стечению семейных обстоятельств стремившиеся к
погибели. Эти последние и составляли жалостное исключение, да к их числу
можно еще придать "крепостных", которые, впрочем, могли наниматься только с
согласия своих владельцев, и то после рискованной процедуры с освобождением
их на волю. Случалось, что вольный человек "выкупал крепостного" с тем,
чтобы он после пошел в рекруты за детей этого капиталиста, и выкупаемый
крепостной обещался это исполнить, но, получив отпускную в свои руки,
отказывался от "охотничания" и предлагал выкупщику отработать заплаченные за
него деньги или - еще проще - благодарил его и уходил иногда с обещанием
"помолить бога", а еще чаще с бранью и насмешкою. Нанявшийся же "распутник"
с распутства начинал и в распутстве продолжал все время своего "сговора" с
хозяином. Зачинал это в Орле пропащий парень с того, что появлялся в
безобразном и, всего вероятнее, в безумном состоянии, в торговый день, (в
пятницу), на Ильинской площади и, остановясь у весов, кричал громким
голосом: "Жару!" Его "схватывали хваты" и сейчас же "мчали" его в
близстоявший "Подшиваловский трактир" и сразу же "поддавали ему жару", то
есть поили его водкою и приглашали для "куражения" его подходящего свойства
женщин, или "короводниц", имевших вблизи свое становище у мостика на
Перестанке. Хороводницы, или "короводницы", являлись скоро, и не одна, а две
или три, из самых отчаянных и самых бесстыжих - "согласных с охотником
гулять". Они сейчас же брали пьяного парня в свои раздольные объятия и,
обласкав его "до воли", начинали его "вывозить". Обвязав его красными
платками, его везли "катать" на извозчике, причем "короводницы" держали
охотника на сиденье извозчичьих дрожек или саней, а сами лепились вокруг
него, обнимали его, и громко пели бесстыжие песни, и говорили в народ
сальности, и дергались, и приплясывали; а окураженный ими охотник сидел
осовелый как дурак или по временам безумно вскрикивал и вопил: "Еще жару!"
Таким образом, парень уже был афиширован на весь город. А в это время, как
одни хваты его так "окручивали", другие уже приискивали хозяина, которому
наемщик нужен, и сдавали его ему с вознаграждением себя за труды и за
расходы по всей первоначальной обстановке дела. Такая безобразная гульба
продолжалась все время до сдачи наемщика в рекруты, и он "давал себя знать"
своему хозяину, который вынужден был исполнять все выдумки и капризы
пропащего парня и тотчас же бросал его, когда тому забривали лоб и он
делался "продажною шкурою", которую на службе очень любили "выколачивать".
До этого "погибельного состояния" человека доводили всегда при необходимом и
неизбежном участии женщин, именно сих вышеназванных "короводниц", которые
чаще всего сами и наводили слабых людей "на эту путь", то есть научали их
кричать: "Жару!" Склонного к загулу дьячка Пашу очень нетрудно было провести
этим путем, что Кромсай, вероятно, и обделал. (Прим. автора.)}
XIV
Во вторник на Фоминой неделе, никому не в примету, с какой стороны,
взялась на небе серая тучка, и вдруг начала темнеть, расти и пучиться, и
расползлась страшно, приняв такие очертания, как баснословный пард или
перуносный змей с лапами, и полезло это чудище прямо-прямешенько на Кромсаев
двор. Эт