ть с одним из
мировых посредников прекрасную сельскую больницу, в которой "по усердию"
трудилась в черных работах пожилая женщина очень крупного роста, по имени
Стеха. Она же ходила и на деревню "обмывать мертвых", тоже не по нужде и не
за плату, а "по усердию". Ей было уже, лет за пятьдесят, и она была сильна,
велика и смахивала немножко на мужика. У нее на деревне было свое хозяйство
- двор, скотина, земля, дети и внуки, и даже, кажется, правнуки.
Пользовалась она у всех почетом, - говорили о ней: "Стеха души не убьет, -
Стеха не соврет, - Стеха справедливая". И все знали, что она "угождает
больным" и "покойников убирает только для господа, а ее душа чиста, как
стакан светится". А эта самая Стеха, - несомненно имевшая все те добрые
качества, которые ей приписывали, - рассказывала мне о голодном годе при
своей пожилой уже дочери и при взрослой девушке и внучке, "ничего не
прибавляючи и не отбавляючи", и, в этом рассказе прямо о всех своих
сверстницах и о себе говорила: "всех нас, милый, восемь бабенков молоденьких
было, и всех нас кошкодралы у колодца уговорили: "Поедемте, говорят, мы вас
в Орел свезем, там у колодцев лучше здешнего". Мы все дуры, и поверили и
пошли, а хорошего только и было, что прокормилися; ну да ведь тогда
большего-то грех было и спрашивать". О нравственной стороне "инцидента"
Стеха будто вовсе не думала, а когда я наклонил вопрос в эту сторону и
побудил ее выразить свое мнение, - она покопала веретеном под головною
повязкою и сказала: "Что говорить-то! Ведь голодная смерть страшней сраму...
Все же лучше было шкуру свою продать, чем душу".
А уж что она разумела под продажей души - этого я не знаю. О
достоинстве взглядов этой женщины я вообще не могу и не хочу судить, Потому
Что боюсь, как бы не согрешить перед Стехой и другими ей подобными
грешницами более тяжело, чем весят все их согрешения перед "могущим спасти
всех" (Иак. IV). (Прим. автора.)}
Кроме "гладкости" или сытости тела, ничто другое не принималось и в
соображение. Все высшие цели бытия человеческого словно перестали
существовать.
У нас была молодая баба Калерка или Холерка (настоящее имя - Калерия).
У нее была прегнусная свекровь, которая "ее сбила в город", и она пошла "у
колодцев стоять", но ей так не посчастливилось, что она ни добычи домой не
принесла и сама не "послажела", а, напротив, "гнить стала" и сидела всем на
ужас в погожие дни на пыльной дороге, без языка, издавая страшную вонь и
шипение вместо крика... Ей бросали корки издали, как злой собаке, и
отбегали, закрывая себе нос. А сказу о ней было только, что она "в голодный
год у колодца стояла". Эта Холерка, наконец, задавила себя поясом.
О таких делах, бывало, все "доводят господам", но больше только для
новости и приятного развлечения - как фельетоны.
В большом напряжении чувства мы пережили рождественские праздники и,
зайдя за крещенье в день, стали чувствовать, что нашей унылости как будто
брезжится край. И почувствовалось это по весьма неважному и даже
незначительному обстоятельству: отец спросил старосту:
- Что, Дементий, не слыхать ли чего нового? А староста, который давно
давал мрачно один отрицательный ответ, на этот раз отвечал:
- Да вот на поповке есть будто новость!
- А что там такое случилось?
- Да вот Меркул отт
мировых посредников прекрасную сельскую больницу, в которой "по усердию"
трудилась в черных работах пожилая женщина очень крупного роста, по имени
Стеха. Она же ходила и на деревню "обмывать мертвых", тоже не по нужде и не
за плату, а "по усердию". Ей было уже, лет за пятьдесят, и она была сильна,
велика и смахивала немножко на мужика. У нее на деревне было свое хозяйство
- двор, скотина, земля, дети и внуки, и даже, кажется, правнуки.
Пользовалась она у всех почетом, - говорили о ней: "Стеха души не убьет, -
Стеха не соврет, - Стеха справедливая". И все знали, что она "угождает
больным" и "покойников убирает только для господа, а ее душа чиста, как
стакан светится". А эта самая Стеха, - несомненно имевшая все те добрые
качества, которые ей приписывали, - рассказывала мне о голодном годе при
своей пожилой уже дочери и при взрослой девушке и внучке, "ничего не
прибавляючи и не отбавляючи", и, в этом рассказе прямо о всех своих
сверстницах и о себе говорила: "всех нас, милый, восемь бабенков молоденьких
было, и всех нас кошкодралы у колодца уговорили: "Поедемте, говорят, мы вас
в Орел свезем, там у колодцев лучше здешнего". Мы все дуры, и поверили и
пошли, а хорошего только и было, что прокормилися; ну да ведь тогда
большего-то грех было и спрашивать". О нравственной стороне "инцидента"
Стеха будто вовсе не думала, а когда я наклонил вопрос в эту сторону и
побудил ее выразить свое мнение, - она покопала веретеном под головною
повязкою и сказала: "Что говорить-то! Ведь голодная смерть страшней сраму...
Все же лучше было шкуру свою продать, чем душу".
А уж что она разумела под продажей души - этого я не знаю. О
достоинстве взглядов этой женщины я вообще не могу и не хочу судить, Потому
Что боюсь, как бы не согрешить перед Стехой и другими ей подобными
грешницами более тяжело, чем весят все их согрешения перед "могущим спасти
всех" (Иак. IV). (Прим. автора.)}
Кроме "гладкости" или сытости тела, ничто другое не принималось и в
соображение. Все высшие цели бытия человеческого словно перестали
существовать.
У нас была молодая баба Калерка или Холерка (настоящее имя - Калерия).
У нее была прегнусная свекровь, которая "ее сбила в город", и она пошла "у
колодцев стоять", но ей так не посчастливилось, что она ни добычи домой не
принесла и сама не "послажела", а, напротив, "гнить стала" и сидела всем на
ужас в погожие дни на пыльной дороге, без языка, издавая страшную вонь и
шипение вместо крика... Ей бросали корки издали, как злой собаке, и
отбегали, закрывая себе нос. А сказу о ней было только, что она "в голодный
год у колодца стояла". Эта Холерка, наконец, задавила себя поясом.
О таких делах, бывало, все "доводят господам", но больше только для
новости и приятного развлечения - как фельетоны.
В большом напряжении чувства мы пережили рождественские праздники и,
зайдя за крещенье в день, стали чувствовать, что нашей унылости как будто
брезжится край. И почувствовалось это по весьма неважному и даже
незначительному обстоятельству: отец спросил старосту:
- Что, Дементий, не слыхать ли чего нового? А староста, который давно
давал мрачно один отрицательный ответ, на этот раз отвечал:
- Да вот на поповке есть будто новость!
- А что там такое случилось?
- Да вот Меркул отт