ле, а
предложение услуг было безмерно. Цена же женских изделий была невероятная:
"конец холста" продавали за полтину медью (7 аршин за 14 копеек), "початок
пряжи" - за медную гривну (3 коп.), и фунт хлеба стоил 3 коп. Покупали все
это грабительским образом торгаши, которых называют "кошатниками" или
"кошкодралами". Они покупают кошек и тут же их убивают о колесную шину
телеги или о головашку саней. Цена кошки черной и серой - гривна, а пестрой
- пятак меди. Этим же кошкодралам бабы и девки тогда продавали "свою девичью
красу", то есть свои волосы, и весьма часто свою женскую честь, цена на
которую, за обилием предложения, пала до того что женщины и девочки, иногда
самые молоденькие, предлагали себя сами, без особой приплаты, "в придачу к
кошке". Если кошатник не хотел брать дрянную кошку, то продавщица стонала:
"купи, дяденька, хороший мой: я к тебе в сумерки к колодцу выйду". Но
кошатники были этим добром изобильны и не на всякую "придачу" льстились; они
цинически рассказывали, что им теперь хорошо, потому что "кошка стоит грош
вместе с хозяйкою". Кошачья шкура была товар, а хозяйка - придачею. И этот
взгляд на женщину уже не обижал ее: обижаться было некогда; мученья голода
были слишком страшны. С этим же взглядом освоивались и подростки-девочки,
которые отдавали себя в таком возрасте, когда еще не переставали быть
детьми... Вообще крестьянские женщины тогда продавали свою честь в наших
местах за всякую предложенную цену, начиная с медной гривны, но покупатели в
деревнях были редки. Более предприимчивые и приглядные бабы уходили в города
"к колодцам". И у себя в деревнях молодые бабы выходили вечерами постоять у
колодцев - особенно у таких, на которые подворачивают проездом напоить коней
обратные ямщики, прасолы или кошкодралы, и тут в серой мгле повторялось все
то, что было и в оны дни у колодца Лаванова. Здесь взаимно омрачала друг
друга и старость и юность, и все это буквально за то, чтобы "не околеть с
голода"... Не могу теперь ясно ответить, почему сельские женщины и в городах
местами своих жертвоприношений избирали "колодцы", у которых они и
собирались и стояли кучками с сумерек. Может быть, в других пунктах их
прогоняли горожанки. Особенно в этом отношении в Орле прославились крытые
колодцы у Михаила Архангела и Плаутин. Кроме того, множество женщин ютилось
по пустым баркам, зазимовавшим во льду между Банным мостом и мужским
монастырем и его слободкою. Срам это был открытый, но его как-то не вменяли
в преступление. Старшие семьянинки не только отпускали молодых на ведомое
дело, но еще склоняли к тому, говоря: "чего так-то сидеть: надо сойти в
город у колодца раздобыться". А молодых не нужно было много уговаривать:
правила их всегда были шатки, а голод - плохой друг добродетели. Молодайки
уходили, мало таясь в том, на что они надеются, и бойкие из них часто прямо
говорили: "чем голодать - лучше срам принять". Когда они возвращались от
колодцев, их не осмеивали и не укоряли, а просто рассказывали: "такая-то
пришла... в городу у колодца стояла... разъелась - стала гладкая!" {Чтобы
иметь ясное понятие, как относился к этому "мир", стоит припомнить, как
относились к своему "стоянию" те, кто претерпел его ближайшим и
непосредственным образом. Когда я посетил родные места года через три после
благословенного дня "освобождения", мне привелось посети
предложение услуг было безмерно. Цена же женских изделий была невероятная:
"конец холста" продавали за полтину медью (7 аршин за 14 копеек), "початок
пряжи" - за медную гривну (3 коп.), и фунт хлеба стоил 3 коп. Покупали все
это грабительским образом торгаши, которых называют "кошатниками" или
"кошкодралами". Они покупают кошек и тут же их убивают о колесную шину
телеги или о головашку саней. Цена кошки черной и серой - гривна, а пестрой
- пятак меди. Этим же кошкодралам бабы и девки тогда продавали "свою девичью
красу", то есть свои волосы, и весьма часто свою женскую честь, цена на
которую, за обилием предложения, пала до того что женщины и девочки, иногда
самые молоденькие, предлагали себя сами, без особой приплаты, "в придачу к
кошке". Если кошатник не хотел брать дрянную кошку, то продавщица стонала:
"купи, дяденька, хороший мой: я к тебе в сумерки к колодцу выйду". Но
кошатники были этим добром изобильны и не на всякую "придачу" льстились; они
цинически рассказывали, что им теперь хорошо, потому что "кошка стоит грош
вместе с хозяйкою". Кошачья шкура была товар, а хозяйка - придачею. И этот
взгляд на женщину уже не обижал ее: обижаться было некогда; мученья голода
были слишком страшны. С этим же взглядом освоивались и подростки-девочки,
которые отдавали себя в таком возрасте, когда еще не переставали быть
детьми... Вообще крестьянские женщины тогда продавали свою честь в наших
местах за всякую предложенную цену, начиная с медной гривны, но покупатели в
деревнях были редки. Более предприимчивые и приглядные бабы уходили в города
"к колодцам". И у себя в деревнях молодые бабы выходили вечерами постоять у
колодцев - особенно у таких, на которые подворачивают проездом напоить коней
обратные ямщики, прасолы или кошкодралы, и тут в серой мгле повторялось все
то, что было и в оны дни у колодца Лаванова. Здесь взаимно омрачала друг
друга и старость и юность, и все это буквально за то, чтобы "не околеть с
голода"... Не могу теперь ясно ответить, почему сельские женщины и в городах
местами своих жертвоприношений избирали "колодцы", у которых они и
собирались и стояли кучками с сумерек. Может быть, в других пунктах их
прогоняли горожанки. Особенно в этом отношении в Орле прославились крытые
колодцы у Михаила Архангела и Плаутин. Кроме того, множество женщин ютилось
по пустым баркам, зазимовавшим во льду между Банным мостом и мужским
монастырем и его слободкою. Срам это был открытый, но его как-то не вменяли
в преступление. Старшие семьянинки не только отпускали молодых на ведомое
дело, но еще склоняли к тому, говоря: "чего так-то сидеть: надо сойти в
город у колодца раздобыться". А молодых не нужно было много уговаривать:
правила их всегда были шатки, а голод - плохой друг добродетели. Молодайки
уходили, мало таясь в том, на что они надеются, и бойкие из них часто прямо
говорили: "чем голодать - лучше срам принять". Когда они возвращались от
колодцев, их не осмеивали и не укоряли, а просто рассказывали: "такая-то
пришла... в городу у колодца стояла... разъелась - стала гладкая!" {Чтобы
иметь ясное понятие, как относился к этому "мир", стоит припомнить, как
относились к своему "стоянию" те, кто претерпел его ближайшим и
непосредственным образом. Когда я посетил родные места года через три после
благословенного дня "освобождения", мне привелось посети