на коробью, в которую уже
вчера еще лазила солдатка за деньгами.
Теперь она опять открыла эту коробью, в которой было все перерыто, и,
перебросав еще больше лежавшие там ветошки и тряпочки, нашла на дне коробьи
безручные ножницы, которыми стригут овец, и, схватив их в дрожащие руки,
подошла к мертвой и отрезала у нее выдающийся конец языка; но от этого язык
наруже как будто нимало не уменьшился, а только стал еще безобразнее.
Солдатка взглянула на свою работу, взяла за руку девочку и пошла к
сотскому, - вошла тихо, помолилась на образ и сказала:
- Вяжи мне руки!
- Что тебе, дура, попритчилось, что ли? - спросил сотский.
- Нет, вяжи руки: я бабку убила.
- Врешь на себя!
- Нет, не вру, - отвечала солдатка и, севши на лавку, раскрыла свою
грудь и сказала: - Накось, глядите-ка - вот они тяпочки... Это когда я ее
вчера душить стала, так она меня зубами за титьку тяпнула.
Тогда пошли и удостоверились и увидали, что солдатка говорила правду, и
связали ей руки и увезли ее в стан, а оттуда - "куда дела требуют".
Через год ее били кнутом в Орле на Ильинской площади. Она была еще
молоденькая и очень хорошо сложенная. Ей дали пятнадцать ударов и растерзали
ей до кости все бока и спину, но она не потеряла чувств и за каждым ударом
вскрикивала: "Понапрасно страдаю!" А когда ее сняли с деревянной кобылы и
она увидала на своей свитке набросанные медные деньги, то заплакала и
оказала:
- Не надо мне ничего, сошлите все в деревню на церковь.
О детях своих она, может быть, позабыла. И таких преступлений,
поразительных по несложности их замыслов и по простоте и холодности их
выполнения, было слышно очень много, и очень значительное число их осталось
неисследованным и даже неизвестным далее своего околотка. Становые пристава
за всем уследить не могли; "корреспондентов" тогда еще не водилось, а в
губернских ведомостях все новости состояли из распоряжений начальства о
перемещении и увольнении чиновников и, в виде особенно интересных случаев,
об отдаче их под суд.
Особенно поразительна была холодность и какая-то легкомысленная
жестокость в действиях, затевавшихся с голода. В соседнем с нами селе пастух
Игнашка с подпаском, например, захотели "есть убоину" и с этой целью сами
вдвоем отлучили одну исправную телом овцу от стада и сволокли ее в лесной
овраг, чтобы тут зарезать и начать ее есть; а на деревне сказать, что ее
волк съел. Но, опустясь в овраг, они вздумали, что всей овцы им за один день
не съесть, а недоеденное мясо протухнет и пропадет даром. Тогда они порешили
овцу не зарезывать, а связать ее и отрезать у нее у живой столько мяса,
сколько им на день нужно, а остальная овца пусть лежит и дожидается. Они так
и начали - отрезали у живой овцы "четверть", спекли ее и съели, а остальное
оставили в овраге, - а сюда пришел в самом деле волк и прекратил
терзательные мучения овцы и сволок и сожрал ее всю без остатка, а пастухи,
не найдя овцы на другой день, заподозрили друг друга в краже, подрались и
друг друга выдали. Игнашку прозвали "живорезом".
Женский пол, как замужние, так и незамужние, продавали свои труды
нипочем: в услуги или на работу поденно охотно набивались "из-за прокорму",
но и на этих условиях в деревнях места нельзя было найти. Духовенство
набрало себе бесплатных батраков и батрачек, но только в потребном чис
вчера еще лазила солдатка за деньгами.
Теперь она опять открыла эту коробью, в которой было все перерыто, и,
перебросав еще больше лежавшие там ветошки и тряпочки, нашла на дне коробьи
безручные ножницы, которыми стригут овец, и, схватив их в дрожащие руки,
подошла к мертвой и отрезала у нее выдающийся конец языка; но от этого язык
наруже как будто нимало не уменьшился, а только стал еще безобразнее.
Солдатка взглянула на свою работу, взяла за руку девочку и пошла к
сотскому, - вошла тихо, помолилась на образ и сказала:
- Вяжи мне руки!
- Что тебе, дура, попритчилось, что ли? - спросил сотский.
- Нет, вяжи руки: я бабку убила.
- Врешь на себя!
- Нет, не вру, - отвечала солдатка и, севши на лавку, раскрыла свою
грудь и сказала: - Накось, глядите-ка - вот они тяпочки... Это когда я ее
вчера душить стала, так она меня зубами за титьку тяпнула.
Тогда пошли и удостоверились и увидали, что солдатка говорила правду, и
связали ей руки и увезли ее в стан, а оттуда - "куда дела требуют".
Через год ее били кнутом в Орле на Ильинской площади. Она была еще
молоденькая и очень хорошо сложенная. Ей дали пятнадцать ударов и растерзали
ей до кости все бока и спину, но она не потеряла чувств и за каждым ударом
вскрикивала: "Понапрасно страдаю!" А когда ее сняли с деревянной кобылы и
она увидала на своей свитке набросанные медные деньги, то заплакала и
оказала:
- Не надо мне ничего, сошлите все в деревню на церковь.
О детях своих она, может быть, позабыла. И таких преступлений,
поразительных по несложности их замыслов и по простоте и холодности их
выполнения, было слышно очень много, и очень значительное число их осталось
неисследованным и даже неизвестным далее своего околотка. Становые пристава
за всем уследить не могли; "корреспондентов" тогда еще не водилось, а в
губернских ведомостях все новости состояли из распоряжений начальства о
перемещении и увольнении чиновников и, в виде особенно интересных случаев,
об отдаче их под суд.
Особенно поразительна была холодность и какая-то легкомысленная
жестокость в действиях, затевавшихся с голода. В соседнем с нами селе пастух
Игнашка с подпаском, например, захотели "есть убоину" и с этой целью сами
вдвоем отлучили одну исправную телом овцу от стада и сволокли ее в лесной
овраг, чтобы тут зарезать и начать ее есть; а на деревне сказать, что ее
волк съел. Но, опустясь в овраг, они вздумали, что всей овцы им за один день
не съесть, а недоеденное мясо протухнет и пропадет даром. Тогда они порешили
овцу не зарезывать, а связать ее и отрезать у нее у живой столько мяса,
сколько им на день нужно, а остальная овца пусть лежит и дожидается. Они так
и начали - отрезали у живой овцы "четверть", спекли ее и съели, а остальное
оставили в овраге, - а сюда пришел в самом деле волк и прекратил
терзательные мучения овцы и сволок и сожрал ее всю без остатка, а пастухи,
не найдя овцы на другой день, заподозрили друг друга в краже, подрались и
друг друга выдали. Игнашку прозвали "живорезом".
Женский пол, как замужние, так и незамужние, продавали свои труды
нипочем: в услуги или на работу поденно охотно набивались "из-за прокорму",
но и на этих условиях в деревнях места нельзя было найти. Духовенство
набрало себе бесплатных батраков и батрачек, но только в потребном чис