вы между бабами и мужиками - в избе вдруг
пропадает хлебный нож!..
Нет его, да и только! Бабы говорят: "ребята затащили", - мужики дерут
ребят за виски; ребята говорят: "мамка скрала", - мужики мнут мамке
потылицу... Всем дела много, а нож все-таки не отыскивается.
Идут занимать нож к соседу, но и у соседа нож пропал! Бабы режут хлеб
какими попало ножевыми "аскретками", а настоящие хлебные ножи все "пропали".
Их ищут-ищут и не находят. Мужики понимают, что это значит, и долго не
разговаривают, а идут за ножом на другой конец деревни и там где-нибудь
пригодный нож находят. Тут же делают и уговор еще о живой корове: как делить
ее "тушу", кому перед, кому зад, кому нутро или студни. Об этом
уговариваются, чтобы не пропадала "убоина", и за раз несколько коров в
деревне не режут. Сегодня режет один сосед, а другой поджидает, если есть
чем издыхающую "воспитывать".
Когда мужик добудет нож и возвращается в избу, он молча начинает водить
нож по железистому кирпичу на загнетке. Вид у него тогда мрачный, и бабы
начинают его бояться и уже не воют, а тихо плачут; но мужика и это выводит
из терпения. К тому же мать или другая старуха, которая не боится тукманки,
где-нибудь за углом причитает. Мужик спешит точить нож и, пощупав его на
ладони, уходит звать на помощь соседа. С "уборкой" буренки надо опешить,
потому что она того и гляди околеет, и тогда выйдет не "убоина", а "падло".
Потом настает в избе жуткая тишина... Со двора все слышно, как мужики
путают корову вожжами и потом бьют ее долбней по голове. Без этого они убить
большую скотину не умеют. А потом, когда этот ужасный стук долбни по черепу
прекратится, - мужик перекрестится и всунет корове нож в горло... И все
стоят вокруг в тишине и смотрят, как кровь бьет и зарезанная еще дрыгает
связанными ногами и смотрит. Потом тишина кончена, и закричат: "давай
ночвы!" Тут всему делу развязка: бабы уже работают спокойно; носят
разрубленные части своей буренки по избам и вешают их на деревянных крючьях
и на лыковых веревках под потолками и над дверями черных изб (где дым идет).
Тут это мясо коптилось, или как будто бы коптилось. На самом же деле
орловские мужики мяса коптить не умели, да и негде было им его коптить, как
надобно; а они только добивались, чтобы от него "не дюжо смердело".
Так приели весь рогатый скот, и ко сретенью (2 февраля) во всем селе, о
котором рассказываю, осталась только одна корова у старосты да две у
дворовых; но лошадей еще оставалось на сорок дворов штук восемь, и то не у
крестьян, а у однодворцев, которые жили в одном порядке с крепостными.
Однако все эти лошади содержались на одной соломе и ни для какой работы не
годились. Их даже нельзя было гонять на водопой к колодцу, потому что они
завязали в сугробах и падали, и люди должны были их вытаскивать и волочь
домой - что было очень трудно.
Но не будем более говорить о скотах, а посмотрим, что случалося с
самими сынами человеческими, отбывавшими здесь же беспомощно и безропотно
все выпавшие на их долю злоключения "голодного года".
VI
Изобразить в общих чертах состояние духа деревенских людей за все время
ужасной зимы сорокового года - я не умею. Была и унылость, и отчаяние, и
стоны, и неимоверное мужество... все это "человеком" и "часом", то есть
каждый человек переносил свое мучение сообразно своему
пропадает хлебный нож!..
Нет его, да и только! Бабы говорят: "ребята затащили", - мужики дерут
ребят за виски; ребята говорят: "мамка скрала", - мужики мнут мамке
потылицу... Всем дела много, а нож все-таки не отыскивается.
Идут занимать нож к соседу, но и у соседа нож пропал! Бабы режут хлеб
какими попало ножевыми "аскретками", а настоящие хлебные ножи все "пропали".
Их ищут-ищут и не находят. Мужики понимают, что это значит, и долго не
разговаривают, а идут за ножом на другой конец деревни и там где-нибудь
пригодный нож находят. Тут же делают и уговор еще о живой корове: как делить
ее "тушу", кому перед, кому зад, кому нутро или студни. Об этом
уговариваются, чтобы не пропадала "убоина", и за раз несколько коров в
деревне не режут. Сегодня режет один сосед, а другой поджидает, если есть
чем издыхающую "воспитывать".
Когда мужик добудет нож и возвращается в избу, он молча начинает водить
нож по железистому кирпичу на загнетке. Вид у него тогда мрачный, и бабы
начинают его бояться и уже не воют, а тихо плачут; но мужика и это выводит
из терпения. К тому же мать или другая старуха, которая не боится тукманки,
где-нибудь за углом причитает. Мужик спешит точить нож и, пощупав его на
ладони, уходит звать на помощь соседа. С "уборкой" буренки надо опешить,
потому что она того и гляди околеет, и тогда выйдет не "убоина", а "падло".
Потом настает в избе жуткая тишина... Со двора все слышно, как мужики
путают корову вожжами и потом бьют ее долбней по голове. Без этого они убить
большую скотину не умеют. А потом, когда этот ужасный стук долбни по черепу
прекратится, - мужик перекрестится и всунет корове нож в горло... И все
стоят вокруг в тишине и смотрят, как кровь бьет и зарезанная еще дрыгает
связанными ногами и смотрит. Потом тишина кончена, и закричат: "давай
ночвы!" Тут всему делу развязка: бабы уже работают спокойно; носят
разрубленные части своей буренки по избам и вешают их на деревянных крючьях
и на лыковых веревках под потолками и над дверями черных изб (где дым идет).
Тут это мясо коптилось, или как будто бы коптилось. На самом же деле
орловские мужики мяса коптить не умели, да и негде было им его коптить, как
надобно; а они только добивались, чтобы от него "не дюжо смердело".
Так приели весь рогатый скот, и ко сретенью (2 февраля) во всем селе, о
котором рассказываю, осталась только одна корова у старосты да две у
дворовых; но лошадей еще оставалось на сорок дворов штук восемь, и то не у
крестьян, а у однодворцев, которые жили в одном порядке с крепостными.
Однако все эти лошади содержались на одной соломе и ни для какой работы не
годились. Их даже нельзя было гонять на водопой к колодцу, потому что они
завязали в сугробах и падали, и люди должны были их вытаскивать и волочь
домой - что было очень трудно.
Но не будем более говорить о скотах, а посмотрим, что случалося с
самими сынами человеческими, отбывавшими здесь же беспомощно и безропотно
все выпавшие на их долю злоключения "голодного года".
VI
Изобразить в общих чертах состояние духа деревенских людей за все время
ужасной зимы сорокового года - я не умею. Была и унылость, и отчаяние, и
стоны, и неимоверное мужество... все это "человеком" и "часом", то есть
каждый человек переносил свое мучение сообразно своему