-
куда? Сначала был еще стыд в этом сознаваться - отлучки эти скрывались: люди
уходили из села и возвращались домой в потемочках, "чтобы сумы не было
видно", - но голод и нужда возрастали, и к покрову все друг о друге стали
знать, что всем есть нечего и что "всем надо идти побираться".
V
Кто хотел бы составлять себе представление о деревенском голоде, бывшем
в сороковом году, по тем явлениям, какие можно было наблюдать прошлой зимой,
1892 года, когда народные страдания были облегчаемы дружными усилиями
разумных: и добрых людей, тот получил бы очень неверное понятие о том, как
страдал народ при тех порядках беспомощия, о которых вспомянул генерал
Мальцев. Таких забот, какие прилагались теперь частными лицами, чтобы помочь
голодающим крестьянам по одному человеколюбию и состраданию, тогда и в
помине ни у кого не было, да никакое оказательство в смысле общей помощи
было и невозможно; а само правительство, разумеется, не могло прокормить
всех голодных. "Казенным" или так называемым "государственным крестьянам"
тогда дали что-то из "запасных магазинов" на "обсеменение полей"; но это
была помощь слабая и ничтожная: "казенные" люди из названной категории на
этот "заимобраз" тоже не могли прокормиться. Но о том, чтобы кормить их до
сытости, и не считал и, нужным заботиться: рассказывали, будто граф Киселев
сказал кому-то, что "крестьяне не солдаты" и что "до новины они могут одну
зиму как-нибудь перебиться", и это будто бы послужило достаточным
успокоением чьей-то душевной тревоги. А казенные или государственные
крестьяне в то время считались за "любимых детей" правительства. Что же
касалось людей других сословий, то с этими было еще меньше хлопот: о мещанах
нечего, было и говорить, так как они земли не пашут и хлеба не сеют - стало
быть, у них неурожая и не было, и притом о них давно было оказано, что они
"все воры", и, как воры, они, стало быть, могут достать себе все, что им
нужно; а помещичьи "крепостные" люди были в таком положении, что о них
нечего было и беспокоиться, - они со дня рождения своего навеки были
предоставлены "попечению владельцев", и те о них пеклись... Злополучные
крепостные люди были всех других несчастнее: они не только страдали без
всякой помощи, но еще с связанными руками и с тряпицей во рту. Они даже не
имели права отлучиться, и нередко их жалобы и стоны принимали за грубость,
за которую наказывали. Лучшие исключения были там, где помещики скоро
ужаснулись раскрывшегося перед ними деревенского положения и, побросав свои
деревни, сбежали зимовать куда-нибудь в города и городишки, - "все равно
куда, лишь бы избавиться от своих мужичонков" (то есть чтобы не слыхать их
просьб о хлебе). Без господ крестьянам по крайней мере открывалась свобода
брести куда глаза глядят и просить милостыню под чужими окнами. Впрочем, в
некоторых больших экономиях "своим крестьянам" давали хлеба и картофеля в
долг или со скидкой против цены, за которую отпускали "чужим людям", но и
это все было недостаточно, так как и по удешевленной цене покупать было не
на что.
Разумеется, я говорю только о той местности, где я тогда жил, в
Орловской губернии. Может быть, что в других местах было и иначе.
Я говорю только о том, что сам видел или о чем слышал в тогдашнее
время. Самым ужасным тогда казалось, что люди в нашем месте были свя
куда? Сначала был еще стыд в этом сознаваться - отлучки эти скрывались: люди
уходили из села и возвращались домой в потемочках, "чтобы сумы не было
видно", - но голод и нужда возрастали, и к покрову все друг о друге стали
знать, что всем есть нечего и что "всем надо идти побираться".
V
Кто хотел бы составлять себе представление о деревенском голоде, бывшем
в сороковом году, по тем явлениям, какие можно было наблюдать прошлой зимой,
1892 года, когда народные страдания были облегчаемы дружными усилиями
разумных: и добрых людей, тот получил бы очень неверное понятие о том, как
страдал народ при тех порядках беспомощия, о которых вспомянул генерал
Мальцев. Таких забот, какие прилагались теперь частными лицами, чтобы помочь
голодающим крестьянам по одному человеколюбию и состраданию, тогда и в
помине ни у кого не было, да никакое оказательство в смысле общей помощи
было и невозможно; а само правительство, разумеется, не могло прокормить
всех голодных. "Казенным" или так называемым "государственным крестьянам"
тогда дали что-то из "запасных магазинов" на "обсеменение полей"; но это
была помощь слабая и ничтожная: "казенные" люди из названной категории на
этот "заимобраз" тоже не могли прокормиться. Но о том, чтобы кормить их до
сытости, и не считал и, нужным заботиться: рассказывали, будто граф Киселев
сказал кому-то, что "крестьяне не солдаты" и что "до новины они могут одну
зиму как-нибудь перебиться", и это будто бы послужило достаточным
успокоением чьей-то душевной тревоги. А казенные или государственные
крестьяне в то время считались за "любимых детей" правительства. Что же
касалось людей других сословий, то с этими было еще меньше хлопот: о мещанах
нечего, было и говорить, так как они земли не пашут и хлеба не сеют - стало
быть, у них неурожая и не было, и притом о них давно было оказано, что они
"все воры", и, как воры, они, стало быть, могут достать себе все, что им
нужно; а помещичьи "крепостные" люди были в таком положении, что о них
нечего было и беспокоиться, - они со дня рождения своего навеки были
предоставлены "попечению владельцев", и те о них пеклись... Злополучные
крепостные люди были всех других несчастнее: они не только страдали без
всякой помощи, но еще с связанными руками и с тряпицей во рту. Они даже не
имели права отлучиться, и нередко их жалобы и стоны принимали за грубость,
за которую наказывали. Лучшие исключения были там, где помещики скоро
ужаснулись раскрывшегося перед ними деревенского положения и, побросав свои
деревни, сбежали зимовать куда-нибудь в города и городишки, - "все равно
куда, лишь бы избавиться от своих мужичонков" (то есть чтобы не слыхать их
просьб о хлебе). Без господ крестьянам по крайней мере открывалась свобода
брести куда глаза глядят и просить милостыню под чужими окнами. Впрочем, в
некоторых больших экономиях "своим крестьянам" давали хлеба и картофеля в
долг или со скидкой против цены, за которую отпускали "чужим людям", но и
это все было недостаточно, так как и по удешевленной цене покупать было не
на что.
Разумеется, я говорю только о той местности, где я тогда жил, в
Орловской губернии. Может быть, что в других местах было и иначе.
Я говорю только о том, что сам видел или о чем слышал в тогдашнее
время. Самым ужасным тогда казалось, что люди в нашем месте были свя