заны
крепостною неволею: через это они не могли никуда отлучиться и ничего себе
промыслить. Среди мелкопоместных владельцев в Курской и в некоторых уездах
Орловской губерний по местам происходило так, что дети и старики "ходили в
побор", а взрослые работали на барщине, и работали работы неспешные, как-то:
секли про запас хворост или рыли канавы, - с чем со всем можно было
подождать, а ели "сборное", то есть то, что старики или ребятишки где-нибудь
"напросят Христа ради". В больших экономиях крестьянам было гораздо лучше,
уже по тому одному, что там по крайней мере не стесняли людей, и мужики
поползли "с топорами" (то есть плотничать) в Киев, в: Харьков и в Нежин и "с
лошадем" подряжались везти "лагуны" (с салом) или "бунты" (с пенькою) в
Таганрог и в Одест. И в первом и во втором отходе заработок их был самый
ничтожнейший, или, лучше сказать, - никакого. Работали они больше только "из
одного прокорма", и то считалось еще хорошо, если работник прокормится и
назад домой вернется "с лошадем", а не с одним "кнутиком". А то случалось,
что он придет да обрадует домашних, что "кобылу" или "мерина ободрал в
ухабе". Крестьяне, которые "нашли ряду" и успели уехать ранее, пока лошади
их еще не обессилели от изнурительной бескормицы, кое-как справлялись и на
дороге, в самом пути, отъедались сами и откармливали лошадей: эти и
возвращались благополучно; но которые не нашли рано работы, а тронулись
тогда, когда давно уже стал санный путь и лошади давно заморены на
бескормице, - у этих все "рушилось": лошади у них запрокидывались кверху
ногами в первом раскате и "падали". Как бесподрезные сани пойдут в раскат и
ударят клячу по исхудалым булдыжкам, - она тотчас же и упадет, и лежит. Ее
"поднимают" мужики, кто за хвост, кто за плечи. Поднимут, установят и
поддерживают, а потом тронут: "ну, матушка!" Но она пройдет несколько шагов
и опять хлопнется, ноги вверх задерет и даже не бьется. Чуть только не
просит, чтобы ее уж и не трогали - что "мне-де уже все равно как околеть;
лишь бы только поскорее".
Иногда, бывало, видишь, что как только лошадь поднимут, так она тут же
сию минуту опять и падает.
Мужики, даже самые жестокие, тут плакали, как дети, и жалели лошадей -
не били их, а все, бывало, уговаривают лошадку: "ну, матушка! ну,
кормилица!", - да сами во всю дорогу то у одной, то у другой оглобли пыхтят
и подсобляют, а сами все плачут.
Страшное это представляло зрелище, как они, бывало, плетутся по дорогам
длинными вереницами, и сами взъерошенные, истощенные и ободранные, а лошади
уже совсем одни скелеты, обтянутые кожей...
И не разберешь даже - кто кого жалче.
Во всяком случае известная художественная группа Репина, изображающая
поволжских бурлаков, представляет гораздо более легкое зрелище, чем те
мужичьи обозы, которые я видел в голодный год во время моего детства.
В глубоких ухабах или под раскатами столбовых дорог то и дело, бывало,
валяются ободранные "падла", и над ними стаями веются черные птицы,
высматривающие как бы им ухватить что-нибудь из того, что может остаться
после зубов страшно освирепевших от голода собак. Собаки тогда рыскали очень
далеко от домов и дичали совершенно как волки, Крестьяне, как известно, и в
"довольное время" не любят кормить своих сторожевых собак и держатся того
взгляда, что "пес сам о себе промыслитель", а в
крепостною неволею: через это они не могли никуда отлучиться и ничего себе
промыслить. Среди мелкопоместных владельцев в Курской и в некоторых уездах
Орловской губерний по местам происходило так, что дети и старики "ходили в
побор", а взрослые работали на барщине, и работали работы неспешные, как-то:
секли про запас хворост или рыли канавы, - с чем со всем можно было
подождать, а ели "сборное", то есть то, что старики или ребятишки где-нибудь
"напросят Христа ради". В больших экономиях крестьянам было гораздо лучше,
уже по тому одному, что там по крайней мере не стесняли людей, и мужики
поползли "с топорами" (то есть плотничать) в Киев, в: Харьков и в Нежин и "с
лошадем" подряжались везти "лагуны" (с салом) или "бунты" (с пенькою) в
Таганрог и в Одест. И в первом и во втором отходе заработок их был самый
ничтожнейший, или, лучше сказать, - никакого. Работали они больше только "из
одного прокорма", и то считалось еще хорошо, если работник прокормится и
назад домой вернется "с лошадем", а не с одним "кнутиком". А то случалось,
что он придет да обрадует домашних, что "кобылу" или "мерина ободрал в
ухабе". Крестьяне, которые "нашли ряду" и успели уехать ранее, пока лошади
их еще не обессилели от изнурительной бескормицы, кое-как справлялись и на
дороге, в самом пути, отъедались сами и откармливали лошадей: эти и
возвращались благополучно; но которые не нашли рано работы, а тронулись
тогда, когда давно уже стал санный путь и лошади давно заморены на
бескормице, - у этих все "рушилось": лошади у них запрокидывались кверху
ногами в первом раскате и "падали". Как бесподрезные сани пойдут в раскат и
ударят клячу по исхудалым булдыжкам, - она тотчас же и упадет, и лежит. Ее
"поднимают" мужики, кто за хвост, кто за плечи. Поднимут, установят и
поддерживают, а потом тронут: "ну, матушка!" Но она пройдет несколько шагов
и опять хлопнется, ноги вверх задерет и даже не бьется. Чуть только не
просит, чтобы ее уж и не трогали - что "мне-де уже все равно как околеть;
лишь бы только поскорее".
Иногда, бывало, видишь, что как только лошадь поднимут, так она тут же
сию минуту опять и падает.
Мужики, даже самые жестокие, тут плакали, как дети, и жалели лошадей -
не били их, а все, бывало, уговаривают лошадку: "ну, матушка! ну,
кормилица!", - да сами во всю дорогу то у одной, то у другой оглобли пыхтят
и подсобляют, а сами все плачут.
Страшное это представляло зрелище, как они, бывало, плетутся по дорогам
длинными вереницами, и сами взъерошенные, истощенные и ободранные, а лошади
уже совсем одни скелеты, обтянутые кожей...
И не разберешь даже - кто кого жалче.
Во всяком случае известная художественная группа Репина, изображающая
поволжских бурлаков, представляет гораздо более легкое зрелище, чем те
мужичьи обозы, которые я видел в голодный год во время моего детства.
В глубоких ухабах или под раскатами столбовых дорог то и дело, бывало,
валяются ободранные "падла", и над ними стаями веются черные птицы,
высматривающие как бы им ухватить что-нибудь из того, что может остаться
после зубов страшно освирепевших от голода собак. Собаки тогда рыскали очень
далеко от домов и дичали совершенно как волки, Крестьяне, как известно, и в
"довольное время" не любят кормить своих сторожевых собак и держатся того
взгляда, что "пес сам о себе промыслитель", а в