пять принимали от нее по весу, требуя
на каждый пуд муки определенное по опыту количество припеку, на что
пекарки-бабы очень жаловались и находили это требование несправедливым,
потому что "всякая мука дает свой припек неровно". Но им не верили и
усчитывали их на золотники, точно дело шло о золоте. И "свой брат" и "своя
сестра", такие же дворовые и крепостные, поддерживали в господах это
недоверие, постоянно донося на пекарок, будто те "отнимают теста от
господских хлебов своим детям на лепешки". По таким доносам ключницею
делались внезапные обыски, и один раз у птичницы Аграфены, которая имела
четырехлетнюю дочь Васенку, страдавшую "кишкою", действительно нашли "шматок
теста с ладонь", спрятанный между грязными подушками постели, на которой
стонала ее больная девочка. Я помню, как об этом "довела" девочка, бывшая в
"выносушках", по имени Агашка, и перед матушкою стояли разом эта Агашка, и
ключница, производившая обыск, и Аграфена, а на столе в виде поличья лежал
"шматок теста", которое она отняла от барских хлебов и хотела спечь из него
лепешку Васенке. Аграфену уличали Анна и Агашка, и Аграфена не отпиралась, а
стояла гордая и "грубила". А грубость ее выражалась тем, что она очень
страшно кляла свою девочку Васенку. Это зашло так далеко, что матушка забыла
о деле по существу и начала сердиться на Аграфену за то, что она проклинала
дитя. Матушка говорила ей, что она не имеет права так клясть девочку и
желать ее смерти! Но Аграфена этому кощунственно не верила и, скребя ногтями
свои локти, отвечала:
- Что еще за право надо, когда я ей родительница! Возьму ее да и убью!
- И судиться будешь.
- Ну так и что же такое!
- Тебя не помилуют.
- Да и не надобно!.. И так-то уж у вас надоело!
И проговорив это с дерзостью, Аграфена нетерпеливо повернулась и ушла.
Ее не останавливали: ее однодворчество было для нее все равно что
"римское гражданство".
Матушка сказала, чтобы ей простили шматок теста и не попрекали ее этим,
и тем дело о шматке в господском доме было окончено, но в птичной избе, где
пекли хлебы, оно продолжалось и окончилось только накануне Николина дня (5
декабря), когда четырехлетняя Васенка была найдена над птичною избой возле
трубы, в гнездильной плетушке, и совершенно закоченевшая. А нашла Васенку
опять та же Агашка, которая в этот раз была послана ключницею наверх птичной
избы обобрать в покинутых галочьих гнездах забытые "подкладухи" (каменные
яички). Тут Агашка, шаря в полутьме руками под застрехою, нащупала в
заиндевевшем хворосте что-то такое, что инстинктивно показалось ей
чрезвычайно страшным. Агашка вскрикнула и, не попав на приставную лестницу,
свалилась прямо с потолка избы на пол сеней, а когда прибежала в горницу, то
заговорила, что "на птичной избе под застрехой в хворостинах, близко к
трубе, сидит что-то страшное". Тогда послали наверх взрослую девушку с
фонарем - и та нашла там Васенку... Девочка была в одной рубашке и босая, но
ножки обвертела хлепочками, которые нашла в выставленном сюда из избы
плетеном гнезде, на котором в свое время сидели на яйцах наседки. Васенка
подвинула одно из таких гнезд под застреху, уселась в него, а головкою
прислонилась к заиндевевшим хворостинным решетинам соломенной кровли и так
закоченела, но она еще была жива, и когда ее принесли в избу, она даже как
бу
на каждый пуд муки определенное по опыту количество припеку, на что
пекарки-бабы очень жаловались и находили это требование несправедливым,
потому что "всякая мука дает свой припек неровно". Но им не верили и
усчитывали их на золотники, точно дело шло о золоте. И "свой брат" и "своя
сестра", такие же дворовые и крепостные, поддерживали в господах это
недоверие, постоянно донося на пекарок, будто те "отнимают теста от
господских хлебов своим детям на лепешки". По таким доносам ключницею
делались внезапные обыски, и один раз у птичницы Аграфены, которая имела
четырехлетнюю дочь Васенку, страдавшую "кишкою", действительно нашли "шматок
теста с ладонь", спрятанный между грязными подушками постели, на которой
стонала ее больная девочка. Я помню, как об этом "довела" девочка, бывшая в
"выносушках", по имени Агашка, и перед матушкою стояли разом эта Агашка, и
ключница, производившая обыск, и Аграфена, а на столе в виде поличья лежал
"шматок теста", которое она отняла от барских хлебов и хотела спечь из него
лепешку Васенке. Аграфену уличали Анна и Агашка, и Аграфена не отпиралась, а
стояла гордая и "грубила". А грубость ее выражалась тем, что она очень
страшно кляла свою девочку Васенку. Это зашло так далеко, что матушка забыла
о деле по существу и начала сердиться на Аграфену за то, что она проклинала
дитя. Матушка говорила ей, что она не имеет права так клясть девочку и
желать ее смерти! Но Аграфена этому кощунственно не верила и, скребя ногтями
свои локти, отвечала:
- Что еще за право надо, когда я ей родительница! Возьму ее да и убью!
- И судиться будешь.
- Ну так и что же такое!
- Тебя не помилуют.
- Да и не надобно!.. И так-то уж у вас надоело!
И проговорив это с дерзостью, Аграфена нетерпеливо повернулась и ушла.
Ее не останавливали: ее однодворчество было для нее все равно что
"римское гражданство".
Матушка сказала, чтобы ей простили шматок теста и не попрекали ее этим,
и тем дело о шматке в господском доме было окончено, но в птичной избе, где
пекли хлебы, оно продолжалось и окончилось только накануне Николина дня (5
декабря), когда четырехлетняя Васенка была найдена над птичною избой возле
трубы, в гнездильной плетушке, и совершенно закоченевшая. А нашла Васенку
опять та же Агашка, которая в этот раз была послана ключницею наверх птичной
избы обобрать в покинутых галочьих гнездах забытые "подкладухи" (каменные
яички). Тут Агашка, шаря в полутьме руками под застрехою, нащупала в
заиндевевшем хворосте что-то такое, что инстинктивно показалось ей
чрезвычайно страшным. Агашка вскрикнула и, не попав на приставную лестницу,
свалилась прямо с потолка избы на пол сеней, а когда прибежала в горницу, то
заговорила, что "на птичной избе под застрехой в хворостинах, близко к
трубе, сидит что-то страшное". Тогда послали наверх взрослую девушку с
фонарем - и та нашла там Васенку... Девочка была в одной рубашке и босая, но
ножки обвертела хлепочками, которые нашла в выставленном сюда из избы
плетеном гнезде, на котором в свое время сидели на яйцах наседки. Васенка
подвинула одно из таких гнезд под застреху, уселась в него, а головкою
прислонилась к заиндевевшим хворостинным решетинам соломенной кровли и так
закоченела, но она еще была жива, и когда ее принесли в избу, она даже как
бу