дто бы смотрела, но только глазки у нее были "как сонные".
Когда ее принесли в избу, то сейчас же прибежали в господский дом
сказать об этом случае барыне. Это, разумеется, произвело смятение, в
котором всякий по-своему обнаруживал свою находчивость. А так как это
произошло в то время, когда мы только отпили утренний чай и матушка
перемывала в полоскательнице чайные чашки, посередине которых стоял чайник
со спитым чаем и с двумя кусочками сахару, составлявшими "положенье" для
няни и ключницы, то матушка велела отнести этот чай в птичную и сама
поспешила туда же, а за нею, в общей суматохе, проникли туда и мы.
Там мы увидели, что наша мать и несколько женщин стояли вокруг Аннушки,
которая сидела на скамейке и держала на коленях застывшую девочку, а
матушка, нагнувшись к ней, старалась влить Васенке в ротик с ложечки чаю.
Стоя близко к самому центру действия, я видел, как матушка достигла,
чего хотела, - она влила в ротик Васенки чайную ложечку тепловатого чаю, и
девочка этот чай как будто проглотила, Но вдруг на губках у дитяти что-то
запенилось, и затем все вылилось вон, а в горлышке что-то щелкнуло и в
животике забурчало.
Аннушка ослабила руки, которыми держала ребенка, и, вскинув на матушку
испуганными глазами, прошептала:
- Отходит!
Послали как можно скорее принести из матушкина образника плисовую
шапочку угодника Митрофания, но когда стали ее надевать на головку Васенки,
увидали, что она уже умерла.
Шапочку, однако, все-таки надели, и Анна в этой же шапочке положила
девочку на лавку под образ, а возле нее поставили ковшик с водою, чтобы
"душка ее обмылась".
Это для меня было трогательно и занимательно, потому что до этой поры я
еще не был при разлучении человеческой души с телом, и я не ожидал, чтобы
это происходило так просто.
Аграфены во все это время дома не было: она ходила на деревню к своей
бедной сестре-солдатке, которая тоже умирала.
Матушка послала за Аграфеной, а сама ушла, но я притаился и остался в
птичной.
VII
Этот первый случай, "как дух уходил, и никто не видел, куда он идет",
врезался у меня в памяти на всю мою жизнь, и тихая "смерточка" тихой Васенки
тогда вдруг показалась мне страшным укором, вставшим против самых близких и
дорогих мне людей, до которых сердце мое не желало было пустить никакой
укоризны. Я бросился в угол, где стояли гусиные гнезда, и горько заплакал о
Васенке... Я все вспоминал, как, бывало, зайдешь в эту избу среди дня, когда
она жарко натоплена и в ней стоит густой запах свежеиспеченного хлеба, -
караваи хлеба лежат на столе, покрытые белым закатником, в кошелках гогочут
гуси и тикают цыплятки, а Аграфены нет, и только одна терпеливая Васенка
лежит на грязной постели под грубым веретьем и смотрит тихо и безропотно или
вдруг скажет:
- Мамки нет... она ушодцы! - и сама снова умолкнет и опять лежит
тихо-претихо.
Теперь она уже совсем умолкла и затихла навеки. Ей теперь хорошо; - но
сколько она должна была перестрадать и перемучиться, пока застыла под
застрехой! Какой ужас! И что такое могло ее побудить оставить постельку, на
которой она всегда так терпеливо лежала, и лезть на холодный чердак, чтобы
там закоченеть в страшной стуже?
Я был твердо уверен, что тут есть какая-то тайна, которую отгадать
страшно, и получил в этом еще большее удостов
Когда ее принесли в избу, то сейчас же прибежали в господский дом
сказать об этом случае барыне. Это, разумеется, произвело смятение, в
котором всякий по-своему обнаруживал свою находчивость. А так как это
произошло в то время, когда мы только отпили утренний чай и матушка
перемывала в полоскательнице чайные чашки, посередине которых стоял чайник
со спитым чаем и с двумя кусочками сахару, составлявшими "положенье" для
няни и ключницы, то матушка велела отнести этот чай в птичную и сама
поспешила туда же, а за нею, в общей суматохе, проникли туда и мы.
Там мы увидели, что наша мать и несколько женщин стояли вокруг Аннушки,
которая сидела на скамейке и держала на коленях застывшую девочку, а
матушка, нагнувшись к ней, старалась влить Васенке в ротик с ложечки чаю.
Стоя близко к самому центру действия, я видел, как матушка достигла,
чего хотела, - она влила в ротик Васенки чайную ложечку тепловатого чаю, и
девочка этот чай как будто проглотила, Но вдруг на губках у дитяти что-то
запенилось, и затем все вылилось вон, а в горлышке что-то щелкнуло и в
животике забурчало.
Аннушка ослабила руки, которыми держала ребенка, и, вскинув на матушку
испуганными глазами, прошептала:
- Отходит!
Послали как можно скорее принести из матушкина образника плисовую
шапочку угодника Митрофания, но когда стали ее надевать на головку Васенки,
увидали, что она уже умерла.
Шапочку, однако, все-таки надели, и Анна в этой же шапочке положила
девочку на лавку под образ, а возле нее поставили ковшик с водою, чтобы
"душка ее обмылась".
Это для меня было трогательно и занимательно, потому что до этой поры я
еще не был при разлучении человеческой души с телом, и я не ожидал, чтобы
это происходило так просто.
Аграфены во все это время дома не было: она ходила на деревню к своей
бедной сестре-солдатке, которая тоже умирала.
Матушка послала за Аграфеной, а сама ушла, но я притаился и остался в
птичной.
VII
Этот первый случай, "как дух уходил, и никто не видел, куда он идет",
врезался у меня в памяти на всю мою жизнь, и тихая "смерточка" тихой Васенки
тогда вдруг показалась мне страшным укором, вставшим против самых близких и
дорогих мне людей, до которых сердце мое не желало было пустить никакой
укоризны. Я бросился в угол, где стояли гусиные гнезда, и горько заплакал о
Васенке... Я все вспоминал, как, бывало, зайдешь в эту избу среди дня, когда
она жарко натоплена и в ней стоит густой запах свежеиспеченного хлеба, -
караваи хлеба лежат на столе, покрытые белым закатником, в кошелках гогочут
гуси и тикают цыплятки, а Аграфены нет, и только одна терпеливая Васенка
лежит на грязной постели под грубым веретьем и смотрит тихо и безропотно или
вдруг скажет:
- Мамки нет... она ушодцы! - и сама снова умолкнет и опять лежит
тихо-претихо.
Теперь она уже совсем умолкла и затихла навеки. Ей теперь хорошо; - но
сколько она должна была перестрадать и перемучиться, пока застыла под
застрехой! Какой ужас! И что такое могло ее побудить оставить постельку, на
которой она всегда так терпеливо лежала, и лезть на холодный чердак, чтобы
там закоченеть в страшной стуже?
Я был твердо уверен, что тут есть какая-то тайна, которую отгадать
страшно, и получил в этом еще большее удостов