голодный год собак и нечем
было кормить. На их собачье счастье лошадей околевало множество и трупы, их,
или, по-мужичьи, "коневое падло", валялись без перевода и по, полям и по
задворкам. Псам только, надо было иметь чутье да ноги, чтобы не пропасть с
голода. Но удивительно было, как они далеко узнавали о каждой павшей
скотине! Бывало, где ни выволокут, падло, собаки уж знают, и через час-два
собачьи следы так и наплетут через все поля сеть по снегу. Люди удивлялись,
этому и предполагали, что у собак непременно есть какое-то свое им
свойственное средство сообщать друг другу новости о событиях, совершающихся
за пределами их слуха, зрения и обоняния. В самом деле, чутье едва ли могло
достигать на такие далекие расстояния, откуда сбегались собаки терзать
падаль! Приходилось видеть знаемых деревенских собак, прибегавших верст за
двенадцать и за пятнадцать. В начале зимы, когда лошадей дохло много, собаки
так хорошо отъелись, что волки их боялись, и они не подпускали волков к
пиру; но потом, когда все лошади переколели, голод собак стал ужасен, и
волки пошли рвать их. Впрочем, псам все-таки было лучше, чем травоядным.
Коров своих крестьяне "до последнего берегли" и "воспитывали крышами".
Сгребут, бывало, с крыш давно почерневшую солому и иногда "попарят ее в
корчажке" - вот и корм. Солить было нечем: тогда соль составляла
"правительственную регалию" и была так дорога, что плоховатые мужики и в
"ровные" - то года часто ели сныть несоленую. (У Тургенева мужик говорит,
что надобно осиротелую девчонку взять. Баба отвечает: "Нам самим сныть
посолить нечем". А мужик говорит: "А мы ее несоленую!" - и девчонку взяли).
Коров "ходячих" не резали. Станет она "падать" или "заваливаться", идучи на
водопой, - ее все еще поднимают и ведут до дому, "поддерживают" и опять
"крышей воспитывают". И так водятся с ней до тех пор, пока у нее "титьки
высохнут". Тут уже, значит, ждать от нее больше нечего - "воспитание" ее
кончено, и остается ей "нож воткнуть". Зарезанную полуиздохшую корову
поскорее "требушили" и потом волокли "в копоть", то есть разнимут ее труп на
частички и повесят эти рассеченные части "над дымом", чтобы их "прокурило" н
"дух отшибло", потому что у этого мяса даже до посмертного разложения был
какой-то особенный, вероятно болезненный, запах, которого "утроба
человеческая не принимала". А потом, когда дым все это "прокурит", - вонь
несколько изменяла свой характер, и мясо воняло иначе - менее противно:
тогда его, бывало, варят - и едят.
Но все это еще было сравнительно благополучное время, когда было что
"дымить", а впереди ждало положение гораздо более тяжкое.
Здесь, однако, мне припоминается, какое горе бывало в крестьянском
дворе, когда делалась очевидною: неминуемая надобность немедленно предать
смерти "кормилицу".
Как, бывало, доходит последний корм, так "бескормной корове" от мужиков
выходит решение, что ее надо "приколоть"... Тогда все бабы принимаются
"выть", а на них глядя, завоют все дети, и все стараются "коровушку
покрыть"; то есть уверяют мужиков, будто она еще может жить; но мужики этому
не внемлют, и как заметят, что подойник пуст, так сейчас же и берутся
исполнять свое решение.
Это ужасные минуты в крестьянской избе, которых нет средств описать, а
их надо видеть.
После ссоры и спора из-за коро
было кормить. На их собачье счастье лошадей околевало множество и трупы, их,
или, по-мужичьи, "коневое падло", валялись без перевода и по, полям и по
задворкам. Псам только, надо было иметь чутье да ноги, чтобы не пропасть с
голода. Но удивительно было, как они далеко узнавали о каждой павшей
скотине! Бывало, где ни выволокут, падло, собаки уж знают, и через час-два
собачьи следы так и наплетут через все поля сеть по снегу. Люди удивлялись,
этому и предполагали, что у собак непременно есть какое-то свое им
свойственное средство сообщать друг другу новости о событиях, совершающихся
за пределами их слуха, зрения и обоняния. В самом деле, чутье едва ли могло
достигать на такие далекие расстояния, откуда сбегались собаки терзать
падаль! Приходилось видеть знаемых деревенских собак, прибегавших верст за
двенадцать и за пятнадцать. В начале зимы, когда лошадей дохло много, собаки
так хорошо отъелись, что волки их боялись, и они не подпускали волков к
пиру; но потом, когда все лошади переколели, голод собак стал ужасен, и
волки пошли рвать их. Впрочем, псам все-таки было лучше, чем травоядным.
Коров своих крестьяне "до последнего берегли" и "воспитывали крышами".
Сгребут, бывало, с крыш давно почерневшую солому и иногда "попарят ее в
корчажке" - вот и корм. Солить было нечем: тогда соль составляла
"правительственную регалию" и была так дорога, что плоховатые мужики и в
"ровные" - то года часто ели сныть несоленую. (У Тургенева мужик говорит,
что надобно осиротелую девчонку взять. Баба отвечает: "Нам самим сныть
посолить нечем". А мужик говорит: "А мы ее несоленую!" - и девчонку взяли).
Коров "ходячих" не резали. Станет она "падать" или "заваливаться", идучи на
водопой, - ее все еще поднимают и ведут до дому, "поддерживают" и опять
"крышей воспитывают". И так водятся с ней до тех пор, пока у нее "титьки
высохнут". Тут уже, значит, ждать от нее больше нечего - "воспитание" ее
кончено, и остается ей "нож воткнуть". Зарезанную полуиздохшую корову
поскорее "требушили" и потом волокли "в копоть", то есть разнимут ее труп на
частички и повесят эти рассеченные части "над дымом", чтобы их "прокурило" н
"дух отшибло", потому что у этого мяса даже до посмертного разложения был
какой-то особенный, вероятно болезненный, запах, которого "утроба
человеческая не принимала". А потом, когда дым все это "прокурит", - вонь
несколько изменяла свой характер, и мясо воняло иначе - менее противно:
тогда его, бывало, варят - и едят.
Но все это еще было сравнительно благополучное время, когда было что
"дымить", а впереди ждало положение гораздо более тяжкое.
Здесь, однако, мне припоминается, какое горе бывало в крестьянском
дворе, когда делалась очевидною: неминуемая надобность немедленно предать
смерти "кормилицу".
Как, бывало, доходит последний корм, так "бескормной корове" от мужиков
выходит решение, что ее надо "приколоть"... Тогда все бабы принимаются
"выть", а на них глядя, завоют все дети, и все стараются "коровушку
покрыть"; то есть уверяют мужиков, будто она еще может жить; но мужики этому
не внемлют, и как заметят, что подойник пуст, так сейчас же и берутся
исполнять свое решение.
Это ужасные минуты в крестьянской избе, которых нет средств описать, а
их надо видеть.
После ссоры и спора из-за коро