быть,
с подобным же результатом, как случилось и у нас в половне.
Тогда отец увидел, что дело может принять очень серьезный оборот, и
поехал к соседу, которому принадлежал Долгий лес. Помещик этот, старик,
бывший когда-то моряк и капитан второго ранга, жил нелюдимо в сообществе
трех крепостных женщин, вместе с которыми и сам состоял под надзором
четвертой, которая дирижировала весь круг его жизни. Событие в Долгом лесу
вывело моряка из его зависимого состояния и подвигло к собственной
инициативе, по которой он условился с, отцом так, чтобы: есть или нет в лесу
убитый - о том им обоим благородно и чинно ничего не знать, и кто такой там
есть - этого не разыскивать, а для освежения чувства в людях, которые,
очевидно, очень набожны, но только не знают, что им делать, - пригласить из
трех сел трех священников... и сделать это как бы... при опасно больном
консилиум... Отслужить соборне три молебна - в саду, на лугу и на поле, и
быть всем вместе, дворянам и мужикам... и потом - угощение,
Отец на это согласился, и все предположенное к исполнению "для
освежения чувств в народе" должно было происходить "на общих, межах",
по-соседски, но "выход" должен был быть от нас и у нас же быть "консилиуму"
и угощению.
- Так как у вас, - сказал отцу моряк, - есть дома законная супруга, а у
меня на этот счет одно беззаконие.
И торжество было отправлено у нас. Приглашен был еще один сосед, майор
Алымов, тоже холостяк и с "репутацией", но молодой по летам, говорун и
щеголь довольно дурного тона. Капитан второго ранга, вероятно, нехорошо был
о нем наслышан и не хотел с ним сближаться; ему даже неприятно было стоять
рядом с майором за молебном, и Алымов это заметил и "начихал на него": он
отошел от горделивого моряка и, переступя поближе к дьячкам стал задувать -
с ними вместе не в такт, но очень громким и звонким, голосом: "Даждь дождь
земле алчущей, спасе!" Раз от раза он все хватал это смелее и громче и
очень"этим угодил и крестьянам и духовенству, с; представителями которого он
еще более сошелся за столом, где опять несколько раз поднимался и пел:
"Даждь дождь земле алчущей, спасе!" Этим Алымов ввел у нас прошение о
дожде в такое распространение, что после у нас в доме все по целым дням
пели: "Даждь дождь земле, спасе!" Но больше всех в этом упражнялась мы,
дети: мы в своем молитвенном напряжении даже превзошли старших тем, что
устроили себе из няниных фартуков ризы, а из свивальников орари, и все
облачились да пели: "Даждь дождь". Нам это очень нравилось, но прислуге мы
надоели, и служение наше было расстроено тем, что нянька отобрала у нас
облачения и сказала:
- Полно дьячить! теперь уже никому и дождь не нужен: настала пора
убирать, а убирать нечего: голодный год пришел уже!
Это было для нас ужасное открытие! Мы и не заметили, что он уже пришел.
Когда же это случилось? Мы все еще просили "отвратить праведный гнев, на ны
движимый", и напитать людей, "яко же птицеми онеми", а тут уже все кончено:
готово созревшее поле, на котором "стоит колос от колоса так, что не слыхать
человеческого голоса, а сжатый сноп от снопа - день езды".
Пришел голодный год! "Съедим, что зародилось, и умрем", - говорили
мужики и пекли еще из новины лепешки и наварили к успенью браги, а с
богородичного рождества некоторые несмело стали отлучаться... Спросите
с подобным же результатом, как случилось и у нас в половне.
Тогда отец увидел, что дело может принять очень серьезный оборот, и
поехал к соседу, которому принадлежал Долгий лес. Помещик этот, старик,
бывший когда-то моряк и капитан второго ранга, жил нелюдимо в сообществе
трех крепостных женщин, вместе с которыми и сам состоял под надзором
четвертой, которая дирижировала весь круг его жизни. Событие в Долгом лесу
вывело моряка из его зависимого состояния и подвигло к собственной
инициативе, по которой он условился с, отцом так, чтобы: есть или нет в лесу
убитый - о том им обоим благородно и чинно ничего не знать, и кто такой там
есть - этого не разыскивать, а для освежения чувства в людях, которые,
очевидно, очень набожны, но только не знают, что им делать, - пригласить из
трех сел трех священников... и сделать это как бы... при опасно больном
консилиум... Отслужить соборне три молебна - в саду, на лугу и на поле, и
быть всем вместе, дворянам и мужикам... и потом - угощение,
Отец на это согласился, и все предположенное к исполнению "для
освежения чувств в народе" должно было происходить "на общих, межах",
по-соседски, но "выход" должен был быть от нас и у нас же быть "консилиуму"
и угощению.
- Так как у вас, - сказал отцу моряк, - есть дома законная супруга, а у
меня на этот счет одно беззаконие.
И торжество было отправлено у нас. Приглашен был еще один сосед, майор
Алымов, тоже холостяк и с "репутацией", но молодой по летам, говорун и
щеголь довольно дурного тона. Капитан второго ранга, вероятно, нехорошо был
о нем наслышан и не хотел с ним сближаться; ему даже неприятно было стоять
рядом с майором за молебном, и Алымов это заметил и "начихал на него": он
отошел от горделивого моряка и, переступя поближе к дьячкам стал задувать -
с ними вместе не в такт, но очень громким и звонким, голосом: "Даждь дождь
земле алчущей, спасе!" Раз от раза он все хватал это смелее и громче и
очень"этим угодил и крестьянам и духовенству, с; представителями которого он
еще более сошелся за столом, где опять несколько раз поднимался и пел:
"Даждь дождь земле алчущей, спасе!" Этим Алымов ввел у нас прошение о
дожде в такое распространение, что после у нас в доме все по целым дням
пели: "Даждь дождь земле, спасе!" Но больше всех в этом упражнялась мы,
дети: мы в своем молитвенном напряжении даже превзошли старших тем, что
устроили себе из няниных фартуков ризы, а из свивальников орари, и все
облачились да пели: "Даждь дождь". Нам это очень нравилось, но прислуге мы
надоели, и служение наше было расстроено тем, что нянька отобрала у нас
облачения и сказала:
- Полно дьячить! теперь уже никому и дождь не нужен: настала пора
убирать, а убирать нечего: голодный год пришел уже!
Это было для нас ужасное открытие! Мы и не заметили, что он уже пришел.
Когда же это случилось? Мы все еще просили "отвратить праведный гнев, на ны
движимый", и напитать людей, "яко же птицеми онеми", а тут уже все кончено:
готово созревшее поле, на котором "стоит колос от колоса так, что не слыхать
человеческого голоса, а сжатый сноп от снопа - день езды".
Пришел голодный год! "Съедим, что зародилось, и умрем", - говорили
мужики и пекли еще из новины лепешки и наварили к успенью браги, а с
богородичного рождества некоторые несмело стали отлучаться... Спросите