поднять его на
рога и перекинуть через свою спину в тартарары.
Увидав этого хронически преследовавшего врага, Егор Кожиен сейчас же от
него бежал куда глаза глядят, но бык вдруг неожиданно опять появлялся перед
ним впереди, и тогда Кожиен останавливался в ужасе, трясяся, махал руками и
кричал: "Тпружи! тпружи!" Если ему удавалось увернуться, то он бросался в
противоположную сторону, а как и там тоже появлялся тот же самый призрак его
больного воображения, то шорник метался по полям из стороны в сторону до тех
пор, пока где-нибудь бык его настигал, и тогда Кожиен старался уж только о
том, чтобы пасть ему между рогами и обхватить руками его за шею.
Это было отчаянное, но единственное средство спасения, которое уже не
раз избавляло Кожиена от смерти на рогах чудовища. Как он, бывало, заляжет у
быка между рог, так тот его носит на, голове, пока измается, и тогда сбросит
его на землю, а сам убежит, а Кожиен после выспится, чувствует себя как
после качки на море, и "кунежится" -ищет, чтобы его пожалели: "Преставьте, -
просит, - меня либо к матери божией - она мне заступница, либо пойдемте в
кабак - мне целовальник в долг даст".
Его находили недостойным вести к образу и обыкновенно отводили в кабак,
где он опохмелялся у знакомого целовальника и поправлялся.
То же самое заходило у него и теперь, когда его приметили в поле три
мужика, наблюдавшие тучу за Долгим лесом. Егор в ужасе бежал от своего быка
и махал на него руками, крича: "Тпружи! тпружи!"
Он бежал теперь как раз против тучи, и ни к кому прямее, как к ней,
относились его отгоняющие крики и жесты, и... его не стало.
О ту пору, как с Кожиеном это в последний раз сделалось, на том же
поле, где был он и три мужика, случились еще две небольшие крестьянские
девочки, которые пришли на заросшую межу ломать полынь для веников. Завидев
скакавшего и кричавшего Кожиена, девочки испугались и залегли в полынь и
видели, как Кожиен упал на межу и как к нему тут же вскоре подошли три
мужика и подняли его и старались поставить его на ноги, но он не становился,
а плакал и голосил: "Ведите меня к божией матери!" Тогда третий мужик взял
Кожиена за ноги, и все втроем сии шибко пронесли его в лес, где есть густо
заросший овраг, и там сразу произошло какое-то несогласие, и Кожиен навздрых
закричал: "За что меня лобаните?.." И с тем все утихло, а потом мужички к
ручейку спустились и у того ручья мыться стали.
Перепуганные же девчонки все на меже в полыни сидели до вечера,
притаившись как зайчики, и, сами себе не могли сказать - чего они
испугались; а когда солнце стало заходить за тот самый лес, куда унесли
Кожиена "лобанить", - девчонкам сделалось "еще больше ужасно", и они
выскочили и бросились бежать в деревню без веников, за что их встретили с
строгостью - оттрепали за косы и пообещали еще "выдрать крапивою", отчего
они и умолкли, чтобы не навлечь на себя чего-нибудь еще худшего.
Так Кожиена бык забодал и на рогах забросил.
С той поры уже никто и нигде не видал шатающегося шорника Егора, - и
как не нужен был ему паспорт, так не нужна была ему и могила; но в память
его были совершены некоторые немаловажные дела.
IV
У нас на чищобе, недалеко за гуменником, стоял дрянной сараишко,
который называли "старым половнем", хотя он никогда никакого "гуменного"
назначения не исполнял и даже для него не годился
рога и перекинуть через свою спину в тартарары.
Увидав этого хронически преследовавшего врага, Егор Кожиен сейчас же от
него бежал куда глаза глядят, но бык вдруг неожиданно опять появлялся перед
ним впереди, и тогда Кожиен останавливался в ужасе, трясяся, махал руками и
кричал: "Тпружи! тпружи!" Если ему удавалось увернуться, то он бросался в
противоположную сторону, а как и там тоже появлялся тот же самый призрак его
больного воображения, то шорник метался по полям из стороны в сторону до тех
пор, пока где-нибудь бык его настигал, и тогда Кожиен старался уж только о
том, чтобы пасть ему между рогами и обхватить руками его за шею.
Это было отчаянное, но единственное средство спасения, которое уже не
раз избавляло Кожиена от смерти на рогах чудовища. Как он, бывало, заляжет у
быка между рог, так тот его носит на, голове, пока измается, и тогда сбросит
его на землю, а сам убежит, а Кожиен после выспится, чувствует себя как
после качки на море, и "кунежится" -ищет, чтобы его пожалели: "Преставьте, -
просит, - меня либо к матери божией - она мне заступница, либо пойдемте в
кабак - мне целовальник в долг даст".
Его находили недостойным вести к образу и обыкновенно отводили в кабак,
где он опохмелялся у знакомого целовальника и поправлялся.
То же самое заходило у него и теперь, когда его приметили в поле три
мужика, наблюдавшие тучу за Долгим лесом. Егор в ужасе бежал от своего быка
и махал на него руками, крича: "Тпружи! тпружи!"
Он бежал теперь как раз против тучи, и ни к кому прямее, как к ней,
относились его отгоняющие крики и жесты, и... его не стало.
О ту пору, как с Кожиеном это в последний раз сделалось, на том же
поле, где был он и три мужика, случились еще две небольшие крестьянские
девочки, которые пришли на заросшую межу ломать полынь для веников. Завидев
скакавшего и кричавшего Кожиена, девочки испугались и залегли в полынь и
видели, как Кожиен упал на межу и как к нему тут же вскоре подошли три
мужика и подняли его и старались поставить его на ноги, но он не становился,
а плакал и голосил: "Ведите меня к божией матери!" Тогда третий мужик взял
Кожиена за ноги, и все втроем сии шибко пронесли его в лес, где есть густо
заросший овраг, и там сразу произошло какое-то несогласие, и Кожиен навздрых
закричал: "За что меня лобаните?.." И с тем все утихло, а потом мужички к
ручейку спустились и у того ручья мыться стали.
Перепуганные же девчонки все на меже в полыни сидели до вечера,
притаившись как зайчики, и, сами себе не могли сказать - чего они
испугались; а когда солнце стало заходить за тот самый лес, куда унесли
Кожиена "лобанить", - девчонкам сделалось "еще больше ужасно", и они
выскочили и бросились бежать в деревню без веников, за что их встретили с
строгостью - оттрепали за косы и пообещали еще "выдрать крапивою", отчего
они и умолкли, чтобы не навлечь на себя чего-нибудь еще худшего.
Так Кожиена бык забодал и на рогах забросил.
С той поры уже никто и нигде не видал шатающегося шорника Егора, - и
как не нужен был ему паспорт, так не нужна была ему и могила; но в память
его были совершены некоторые немаловажные дела.
IV
У нас на чищобе, недалеко за гуменником, стоял дрянной сараишко,
который называли "старым половнем", хотя он никогда никакого "гуменного"
назначения не исполнял и даже для него не годился