божные и ни один крестьянин не выходил сеять без того, чтобы у него в
"севалке", то есть в круглой лубочной коробке с зернами, не было
благовещенской просфоры.
Теперь же первый раз приходилось сеять без просфор, а это добра не
обещало. Притом случай с бабой-дулебой, которая просунулась в алтарь, тоже
огласился: Аллилуева жена, когда стала в голос "причитать" над мужниной
могилой, выдала всенародно всю тайну своего пагубного самовластия и
раскричала на весь крещеный мир, что муж ее Аллилуй был человек праведный и
не хотел утаить, что "дулеба" в алтарь просунулась, а она его отвела от
этого, и за то господь покарал ее праведно: взял от нее совсем к себе на тот
свет Аллилуя.
Тут, узнав этакую вещь от Аллилуевой жены, ахнуло к все приходское
христианство, и были такие мнения, что бабу-дулебу надлежит убить за то, что
она "в елтарь сунулась"; но дулеба, к счастию, скоро об этом услыхала и
хорошо собою распорядилася, потому что пристала к беглым, проходившим "в
вольный Николаев град", бывший тогда для многих русских людей "градом
убежища". Этим дулеба спасла людей от греха, а себя от преждевременной
смерти. Во всяком же случае люди были окончательно обескуражены как тем, что
у них в приходе "баба в елтарь вскочила", так и тем, что после этого
пришлось сеять без просвир, - даром это в судьбах мира пройти не могло, - и
предчувствия, что год предстоит "голодный", стали переходить в уверенность.
О том, что предстоящее лето может принести хороший урожай, с мужиками
нельзя было и спорить: они веровали, что год будет голодный, и не хотели
сеять ни овса, ни гречи, ни проса.
- Для чего сеять, когда все пропадет, и семян не сберешь!
В нескольких господских имениях такое упорство крестьян было - строго
наказано; но мужики претерпевали, но не сеялись; кое-где они "скрыли
семена", побросав их в мешках в картофельные ямы или овины, или спустили в
подполья изб и в другие скрытные места.
Мой отец к крутым, понудительным мерам не обращался, то есть "людей не
стегал", как говорили мужики, но он настоял на том, что крестьяне должны
были вспахать свои участки земли в яровых клипах и засеяли их выданными им
заимообразными семенами, с обязательством возвратить семена из урожая. Но
возвращать было не из чего: просфоряное тесто ушло недаром - никакого урожая
не было. Все посеянное - пропало.
И как пропало! с какою-то злою ирониею или с насмешкою, "точно шут
сшутил".
Взошло все густо и сильно, всклочилось так, что уже на Юрьев день (23
апреля), когда скот выгнали первый раз с образами в поле, земля была укрыта
сплошною рослою зеленью, - и зелень была такая ядреная, что ею не только
наедались досыта тонкогубые овцы, но и коровы прибавили от себя удоя. К
Вознесеньеву дню грач в темно-синих озимых зеленях прятался, и сообразно
тому "князем восходил" брошенный "в грязь" овес и поднимались из земли
посеянные злаки, как вдруг в то время, когда наступила пора рассаживать на
грядах выращенную в рассадниках капусту, стали слышаться жалобы, что "стало
сушить". Рассаду и другие огородины "отливали водой", которую таскали на
себе в худых ведрах бабы, а ребятишки в кувшинчиках; но "было не отлиться" -
сушь "лубенила землю", и послышалось ужасное слово:
- Сожгло!..
Тут, увидев беду, "ударились к богу", начали "звать попов и служить на
полях м
"севалке", то есть в круглой лубочной коробке с зернами, не было
благовещенской просфоры.
Теперь же первый раз приходилось сеять без просфор, а это добра не
обещало. Притом случай с бабой-дулебой, которая просунулась в алтарь, тоже
огласился: Аллилуева жена, когда стала в голос "причитать" над мужниной
могилой, выдала всенародно всю тайну своего пагубного самовластия и
раскричала на весь крещеный мир, что муж ее Аллилуй был человек праведный и
не хотел утаить, что "дулеба" в алтарь просунулась, а она его отвела от
этого, и за то господь покарал ее праведно: взял от нее совсем к себе на тот
свет Аллилуя.
Тут, узнав этакую вещь от Аллилуевой жены, ахнуло к все приходское
христианство, и были такие мнения, что бабу-дулебу надлежит убить за то, что
она "в елтарь сунулась"; но дулеба, к счастию, скоро об этом услыхала и
хорошо собою распорядилася, потому что пристала к беглым, проходившим "в
вольный Николаев град", бывший тогда для многих русских людей "градом
убежища". Этим дулеба спасла людей от греха, а себя от преждевременной
смерти. Во всяком же случае люди были окончательно обескуражены как тем, что
у них в приходе "баба в елтарь вскочила", так и тем, что после этого
пришлось сеять без просвир, - даром это в судьбах мира пройти не могло, - и
предчувствия, что год предстоит "голодный", стали переходить в уверенность.
О том, что предстоящее лето может принести хороший урожай, с мужиками
нельзя было и спорить: они веровали, что год будет голодный, и не хотели
сеять ни овса, ни гречи, ни проса.
- Для чего сеять, когда все пропадет, и семян не сберешь!
В нескольких господских имениях такое упорство крестьян было - строго
наказано; но мужики претерпевали, но не сеялись; кое-где они "скрыли
семена", побросав их в мешках в картофельные ямы или овины, или спустили в
подполья изб и в другие скрытные места.
Мой отец к крутым, понудительным мерам не обращался, то есть "людей не
стегал", как говорили мужики, но он настоял на том, что крестьяне должны
были вспахать свои участки земли в яровых клипах и засеяли их выданными им
заимообразными семенами, с обязательством возвратить семена из урожая. Но
возвращать было не из чего: просфоряное тесто ушло недаром - никакого урожая
не было. Все посеянное - пропало.
И как пропало! с какою-то злою ирониею или с насмешкою, "точно шут
сшутил".
Взошло все густо и сильно, всклочилось так, что уже на Юрьев день (23
апреля), когда скот выгнали первый раз с образами в поле, земля была укрыта
сплошною рослою зеленью, - и зелень была такая ядреная, что ею не только
наедались досыта тонкогубые овцы, но и коровы прибавили от себя удоя. К
Вознесеньеву дню грач в темно-синих озимых зеленях прятался, и сообразно
тому "князем восходил" брошенный "в грязь" овес и поднимались из земли
посеянные злаки, как вдруг в то время, когда наступила пора рассаживать на
грядах выращенную в рассадниках капусту, стали слышаться жалобы, что "стало
сушить". Рассаду и другие огородины "отливали водой", которую таскали на
себе в худых ведрах бабы, а ребятишки в кувшинчиках; но "было не отлиться" -
сушь "лубенила землю", и послышалось ужасное слово:
- Сожгло!..
Тут, увидев беду, "ударились к богу", начали "звать попов и служить на
полях м