к неполны, бессвязны,
отрывочны и поверхностны, что они отнюдь не могут представить многостороннюю
картину народного бедствия, но в них все-таки, может быть, найдется нечто
пригодное к тому, чтобы представить хоть кое-что из тех обстоятельств,
какими сопровождалась ужасная зима в глухой, бесхлебной деревеньке сороковых
годов.
Словом, я решился набросать на бумагу то, что уцелело в моей памяти о
давней голодовке, относящейся к той поре, о которой упомянул генерал
Мальцев, и, приступая к этому, я вперед прошу у моих читателей снисхождения
к скудости и отрывочности моего описания. Я предлагаю только то, что могу
вспомнить и о чем теперь можно говорить бесстрастно и даже с отрадою, к
которой дает возможность наш нынешний благополучный выход из угрожавшей нам
беды.
Воспоминания мои будут не столько воспоминания об общей голодовке 1840
года, сколько частные заметки о том, что случалось голодною зимою этого года
в нашей деревеньке и по соседству.
I
Первыми предвозвестительницами горя - как это ни странно - были
старухи, которые видели нехорошие сны. Это началось с половины великого
поста. Самою страшною сновидицею была наша птичница, гордая женщина из
вольных однодворок, по имени Аграфена Петровна. Я помню, как отец один раз,
придя к столу, за которым все мы сидели у вечернего чая, сказал матери, что
сейчас, когда он распоряжался работами, староста Дементий объявил ему, что
мужики боятся сеять "яровые", потому что птичница Аграфена и другие старухи
на деревне "прорекают голод", и поэтому страшно, что семена в земле
пропадут.
- Но ведь это глупо! - возразила мать. Отец пожал плечами и ответил:
- Да; это неразумно, но я не могу, однако, забыть, что во время
большого неурожая в мое детство у нас об этом тоже заговорили еще перед
весною, и притом также с бабьего голоса, а потом и в самом деле вышел
неурожай. Мужикам я, разумеется, не позволю не сеять ярового, и если они не
захотят, то я засею их поля собственными семенами и потом из будущего урожая
отберу у них семена назад. Я уж это объявил Дементию и приказал ему, чтобы
повестил сновидящим старухам, которые станут прорекать о голодном годе, что
я этих пророчиц отряжу на всю весну индеят и утят от коршунов караулить. А
тебе советую о том же самом построже сказать Аграфене, так как она всем этим
пророчествам, говорят, самая главная заводчица.
Матушка была характера скорого и нетерпеливого: она сейчас же велела
позвать к себе Аграфену с тем, чтобы вопросить ее: отчего она начала
пророчествовать голодный год, и потом сказать ей, чтобы более не пророчила.
А как я и брат мой и старшая сестра были в это время уже просвещены
грамотою и знали по "Ста четырем священным историям", что пророчество есть
"свыше спосылаемый дар дивный и таинственный", то нам, разумеется, было в
высшей степени любопытно знать, как этот дар спустился на нашу Аграфену и
как наша мать возбранит в ней этому дару.
Аграфена же и сама по себе была личность интересная и пользовалась во
дворе особыми правами, присвоенными ей превосходством рождения, возвышавшего
ее среди совершенно бесправных крепостных людей. Аграфена, как сказано, была
из людей вольных и вышла замуж за нашего крепостного сапожника Абрама,
который вскоре умер, оставив ей двух детей: сына Егорку и дочь Василису, или
Васенку, которой теперь только исполнилос
отрывочны и поверхностны, что они отнюдь не могут представить многостороннюю
картину народного бедствия, но в них все-таки, может быть, найдется нечто
пригодное к тому, чтобы представить хоть кое-что из тех обстоятельств,
какими сопровождалась ужасная зима в глухой, бесхлебной деревеньке сороковых
годов.
Словом, я решился набросать на бумагу то, что уцелело в моей памяти о
давней голодовке, относящейся к той поре, о которой упомянул генерал
Мальцев, и, приступая к этому, я вперед прошу у моих читателей снисхождения
к скудости и отрывочности моего описания. Я предлагаю только то, что могу
вспомнить и о чем теперь можно говорить бесстрастно и даже с отрадою, к
которой дает возможность наш нынешний благополучный выход из угрожавшей нам
беды.
Воспоминания мои будут не столько воспоминания об общей голодовке 1840
года, сколько частные заметки о том, что случалось голодною зимою этого года
в нашей деревеньке и по соседству.
I
Первыми предвозвестительницами горя - как это ни странно - были
старухи, которые видели нехорошие сны. Это началось с половины великого
поста. Самою страшною сновидицею была наша птичница, гордая женщина из
вольных однодворок, по имени Аграфена Петровна. Я помню, как отец один раз,
придя к столу, за которым все мы сидели у вечернего чая, сказал матери, что
сейчас, когда он распоряжался работами, староста Дементий объявил ему, что
мужики боятся сеять "яровые", потому что птичница Аграфена и другие старухи
на деревне "прорекают голод", и поэтому страшно, что семена в земле
пропадут.
- Но ведь это глупо! - возразила мать. Отец пожал плечами и ответил:
- Да; это неразумно, но я не могу, однако, забыть, что во время
большого неурожая в мое детство у нас об этом тоже заговорили еще перед
весною, и притом также с бабьего голоса, а потом и в самом деле вышел
неурожай. Мужикам я, разумеется, не позволю не сеять ярового, и если они не
захотят, то я засею их поля собственными семенами и потом из будущего урожая
отберу у них семена назад. Я уж это объявил Дементию и приказал ему, чтобы
повестил сновидящим старухам, которые станут прорекать о голодном годе, что
я этих пророчиц отряжу на всю весну индеят и утят от коршунов караулить. А
тебе советую о том же самом построже сказать Аграфене, так как она всем этим
пророчествам, говорят, самая главная заводчица.
Матушка была характера скорого и нетерпеливого: она сейчас же велела
позвать к себе Аграфену с тем, чтобы вопросить ее: отчего она начала
пророчествовать голодный год, и потом сказать ей, чтобы более не пророчила.
А как я и брат мой и старшая сестра были в это время уже просвещены
грамотою и знали по "Ста четырем священным историям", что пророчество есть
"свыше спосылаемый дар дивный и таинственный", то нам, разумеется, было в
высшей степени любопытно знать, как этот дар спустился на нашу Аграфену и
как наша мать возбранит в ней этому дару.
Аграфена же и сама по себе была личность интересная и пользовалась во
дворе особыми правами, присвоенными ей превосходством рождения, возвышавшего
ее среди совершенно бесправных крепостных людей. Аграфена, как сказано, была
из людей вольных и вышла замуж за нашего крепостного сапожника Абрама,
который вскоре умер, оставив ей двух детей: сына Егорку и дочь Василису, или
Васенку, которой теперь только исполнилос