нной девушки в каком-нибудь частном доме. Все это требовало времени
и денег, а работа не делалась; заработков у Бенни не было, и четыре
засаженные им в типографию пташки оставались без корма.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
Таким образом, типографское предприятие Артура Бенни и его
покровительство русским женщинам постигла участь всех прежних предприятий
этого увлекавшегося юноши: оно не годилось с самого начала. Ученицам нечего
было есть. Бенни делился с ними, он отдавал им, что было. А у него, при его
бездействии, бывали ничтожные рублишки, и то не во всякое время. Все это,
разумеется, ничего не помогало. В средине учениц произошло нечто вроде
восстания, которым в качестве литературной дамы предводительствовала подруга
писателя. Она не хотела слышать ни о каких отсрочках и на втором же месяце
шумно покинула кооперативное учреждение. Три остальные были терпеливее и
выносливее, но однако мало-помалу и они отстали. Швея ушла шить; полька ушла
"do familii" 91 В семью (польск.).), а одна продолжала ходить и училась,
питаясь бог весть чем, как птица небесная. Она выдержала так четыре месяца и
поступила потом корректором в другую типографию. Засим исчез и след женской
типографии Артура Бенни, и на месте ее стала "мерзость запустения".
В это время Бенни посетила тяжелая болезнь и нищета, к которой он
привел себя предшествовавшим своим поведением и из которой, упав духом, не
мог выбиться до самой высылки его, по решению сената, за русскую границу в
качестве "англичанина". Средства, к которым Артур Бенни прибегал для того,
чтобы, имея некоторый талант и знания, при отменной трезвости и
добросовестности в работе, доходить порой до неимения хлеба и носильного
платья, были самые оригинальные.
Бескорыстное служение Бенни неспособным переводчицам, его возня с
капризными жилицами коммуны, его женская типография и вообще многие другие
его поступки, свидетельствовавшие о его бесконечной простоте и доброте,
обратили на него внимание некоей литературной черни, решившей себе, что "он
Филимон простота". У Бенни была большая квартира: у него был или бывал
иногда кое-какой кредит; он один, с его начитанностию и с знанием нескольких
европейских языков, мог заработать втрое более, чем пять человек, не
приготовленных к литературной работе. Пятеро из людей такого сорта (один не
окончивший курса студент, один вышедший в отставку кавалерийский офицер,
один лекарь из малороссиян, один чиновник и один впоследствии убитый в
польской банде студент из поляков) устремились овладеть священнейшею
простотою Бенни, чтобы жить поспокойнее на его счет. Устремились они к этому
довольно одновременно, так что ни одному из них не удалось обратить Бенни в
свою исключительную частную собственность. Понимая друг друга, как рыбак
рыбака, и боясь один другого, как иезуит иезуита, достопочтенные люди эти
решились, скрепя сердца свои, владеть Артуром Бенни сообща, в компании, на
коммунистических началах. Они склоняли его к мысли устроить у него мужскую
atelier. Бенни и в этом не отказал, и коммунисты поселились у него все
разом. Условием этой однополой коммуны было, чтобы никому между собою ничем
не считаться. Кто что заработает, кто что принесет, кто что истратит, чтобы
это все было без контроля и без счета. Бенни верил, что это гораздо более
по-русски, чем в общежительной коммуне, откуда
и денег, а работа не делалась; заработков у Бенни не было, и четыре
засаженные им в типографию пташки оставались без корма.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
Таким образом, типографское предприятие Артура Бенни и его
покровительство русским женщинам постигла участь всех прежних предприятий
этого увлекавшегося юноши: оно не годилось с самого начала. Ученицам нечего
было есть. Бенни делился с ними, он отдавал им, что было. А у него, при его
бездействии, бывали ничтожные рублишки, и то не во всякое время. Все это,
разумеется, ничего не помогало. В средине учениц произошло нечто вроде
восстания, которым в качестве литературной дамы предводительствовала подруга
писателя. Она не хотела слышать ни о каких отсрочках и на втором же месяце
шумно покинула кооперативное учреждение. Три остальные были терпеливее и
выносливее, но однако мало-помалу и они отстали. Швея ушла шить; полька ушла
"do familii" 91 В семью (польск.).), а одна продолжала ходить и училась,
питаясь бог весть чем, как птица небесная. Она выдержала так четыре месяца и
поступила потом корректором в другую типографию. Засим исчез и след женской
типографии Артура Бенни, и на месте ее стала "мерзость запустения".
В это время Бенни посетила тяжелая болезнь и нищета, к которой он
привел себя предшествовавшим своим поведением и из которой, упав духом, не
мог выбиться до самой высылки его, по решению сената, за русскую границу в
качестве "англичанина". Средства, к которым Артур Бенни прибегал для того,
чтобы, имея некоторый талант и знания, при отменной трезвости и
добросовестности в работе, доходить порой до неимения хлеба и носильного
платья, были самые оригинальные.
Бескорыстное служение Бенни неспособным переводчицам, его возня с
капризными жилицами коммуны, его женская типография и вообще многие другие
его поступки, свидетельствовавшие о его бесконечной простоте и доброте,
обратили на него внимание некоей литературной черни, решившей себе, что "он
Филимон простота". У Бенни была большая квартира: у него был или бывал
иногда кое-какой кредит; он один, с его начитанностию и с знанием нескольких
европейских языков, мог заработать втрое более, чем пять человек, не
приготовленных к литературной работе. Пятеро из людей такого сорта (один не
окончивший курса студент, один вышедший в отставку кавалерийский офицер,
один лекарь из малороссиян, один чиновник и один впоследствии убитый в
польской банде студент из поляков) устремились овладеть священнейшею
простотою Бенни, чтобы жить поспокойнее на его счет. Устремились они к этому
довольно одновременно, так что ни одному из них не удалось обратить Бенни в
свою исключительную частную собственность. Понимая друг друга, как рыбак
рыбака, и боясь один другого, как иезуит иезуита, достопочтенные люди эти
решились, скрепя сердца свои, владеть Артуром Бенни сообща, в компании, на
коммунистических началах. Они склоняли его к мысли устроить у него мужскую
atelier. Бенни и в этом не отказал, и коммунисты поселились у него все
разом. Условием этой однополой коммуны было, чтобы никому между собою ничем
не считаться. Кто что заработает, кто что принесет, кто что истратит, чтобы
это все было без контроля и без счета. Бенни верил, что это гораздо более
по-русски, чем в общежительной коммуне, откуда