ить за двери этих людей, нарушавших его
спокойствие и отравлявших его жизнь. Он только силился помнить слова
Лонгфелло и не слыхать за его словами слов песни про кума и куму; но наша
доморощенная русская муза одолела американскую. Бенни прослушал все упреки
кумы и многократно, на разные тоны повторенное оправдание перед нею кума:
А ты, кума Матрена,
Не подвертывайся.
Певцы, увлеченные своим пением, не замечали остолбенелого взгляда,
который устремил на них злополучный Бенни, и варьировали этот конец, долго и
старательно вы-работывая:
А ты, кума Матрена,
А т-ы, к-у-м-а М-а-т-р-е-н-а,
А т-ы, к-у-м-а М-а-т-р-е-н-а,
Не подвертывайся!
Но когда раскатилась последняя рулада и песня была спета, оказалось,
что она была пета истукану. Бенни не слыхал и не видал ничего - он был в
жесточайшем столбняке.
Засим, разумеется, понадобился доктор, а воспитатели, удивленные
несколько странным результатом своего первого урока, разошлись, пожимая
плечами и повторяя с улыбкою:
А ты, кума Матрена,
Не подвертывайся.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Но и на этом еще суждено было не кончиться злоключениям Бенни.
Непосредственно вслед за этою встрепкою он заболел очень серьезною болезнью
и дошел до того крайнего обнищания, в котором тянул уже все последующее
время, пока его, по иску полковника Сверчкова и портного мастера Федора
Андреева Степанова, посадили за долг в триста шестьдесят девять рублей в
долговую тюрьму, а из той перевели в тюрьму политическую.
Едва Бенни оправился от своего столбняка и начинал понемногу входить в
себя, как однажды ночью в его большую одинокую квартиру (из которой артель
его, лишившись во время болезни Бенни всякого провианту, немедленно же
разбежалась) является к нему одна дама, бывшая у него в ученицах
типографского искусства. Она чем-то поразладила с мужем и в порыве гнева и
раздражения явилась к Бенни с просьбою дать ей у его ночлег. Строгое понятие
Бенни о нравах и приличии было шокировано этим до последней степени; но, с
другой стороны, он чувствовал, что нельзя же отсылать женщину, приходящую
среди ночи искать себе приюта. Бенни поручил свою гостью попечениям своей
горничной девушки, некогда многоизвестной здесь в некоторых кружках
московской чудихи и добрячки Прасковьи, а сам тотчас же оделся, взял у
перевозчика на сенатской набережной ялик и уехал на взморье. Целую ночь он
простоял против Екатерингофа, глядя, как рыбаки ловили рыбу, и возвратился
домой, когда уже был день. В следующую ночь он уже надеялся иметь
возможность спать в своей постели, ибо вчерашнее нашествие считал возможным
только раз, в минуту крайней растерянности. Но, возвратясь на другой день
домой около двенадцати часов ночи, он опять застал у себя свою вчерашнюю
гостью, и... чтобы избавить ее от всяких подозрений, опять, по-вчерашнему
же, провел ночь на ялике, на взморье, против Екатерингофа. Двое суток без
сна и две ночи, проведенные на воде, под свежим морским ветром и сырыми
зорями, сказались Бенни страшною простудою, которую он почувствовал на
третий же день и в тот же день слег в постель, чтобы не вставать с нее очень
долго. Болезнь у него была весьма серьезная и сложная, средств для лечения
не было почти никаких; други и приятели все его оставили, и он лежал
одинешенек, подд
спокойствие и отравлявших его жизнь. Он только силился помнить слова
Лонгфелло и не слыхать за его словами слов песни про кума и куму; но наша
доморощенная русская муза одолела американскую. Бенни прослушал все упреки
кумы и многократно, на разные тоны повторенное оправдание перед нею кума:
А ты, кума Матрена,
Не подвертывайся.
Певцы, увлеченные своим пением, не замечали остолбенелого взгляда,
который устремил на них злополучный Бенни, и варьировали этот конец, долго и
старательно вы-работывая:
А ты, кума Матрена,
А т-ы, к-у-м-а М-а-т-р-е-н-а,
А т-ы, к-у-м-а М-а-т-р-е-н-а,
Не подвертывайся!
Но когда раскатилась последняя рулада и песня была спета, оказалось,
что она была пета истукану. Бенни не слыхал и не видал ничего - он был в
жесточайшем столбняке.
Засим, разумеется, понадобился доктор, а воспитатели, удивленные
несколько странным результатом своего первого урока, разошлись, пожимая
плечами и повторяя с улыбкою:
А ты, кума Матрена,
Не подвертывайся.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Но и на этом еще суждено было не кончиться злоключениям Бенни.
Непосредственно вслед за этою встрепкою он заболел очень серьезною болезнью
и дошел до того крайнего обнищания, в котором тянул уже все последующее
время, пока его, по иску полковника Сверчкова и портного мастера Федора
Андреева Степанова, посадили за долг в триста шестьдесят девять рублей в
долговую тюрьму, а из той перевели в тюрьму политическую.
Едва Бенни оправился от своего столбняка и начинал понемногу входить в
себя, как однажды ночью в его большую одинокую квартиру (из которой артель
его, лишившись во время болезни Бенни всякого провианту, немедленно же
разбежалась) является к нему одна дама, бывшая у него в ученицах
типографского искусства. Она чем-то поразладила с мужем и в порыве гнева и
раздражения явилась к Бенни с просьбою дать ей у его ночлег. Строгое понятие
Бенни о нравах и приличии было шокировано этим до последней степени; но, с
другой стороны, он чувствовал, что нельзя же отсылать женщину, приходящую
среди ночи искать себе приюта. Бенни поручил свою гостью попечениям своей
горничной девушки, некогда многоизвестной здесь в некоторых кружках
московской чудихи и добрячки Прасковьи, а сам тотчас же оделся, взял у
перевозчика на сенатской набережной ялик и уехал на взморье. Целую ночь он
простоял против Екатерингофа, глядя, как рыбаки ловили рыбу, и возвратился
домой, когда уже был день. В следующую ночь он уже надеялся иметь
возможность спать в своей постели, ибо вчерашнее нашествие считал возможным
только раз, в минуту крайней растерянности. Но, возвратясь на другой день
домой около двенадцати часов ночи, он опять застал у себя свою вчерашнюю
гостью, и... чтобы избавить ее от всяких подозрений, опять, по-вчерашнему
же, провел ночь на ялике, на взморье, против Екатерингофа. Двое суток без
сна и две ночи, проведенные на воде, под свежим морским ветром и сырыми
зорями, сказались Бенни страшною простудою, которую он почувствовал на
третий же день и в тот же день слег в постель, чтобы не вставать с нее очень
долго. Болезнь у него была весьма серьезная и сложная, средств для лечения
не было почти никаких; други и приятели все его оставили, и он лежал
одинешенек, подд