з
него такого человека, как все они. Решение это тотчас же было принято всеми
сожителями Бенни, крайне заинтересовавшимися на этот раз бедственною судьбою
своего кормильца. Проживавшая на хлебах у Бенни артель давно тяготилась
отсутствием в их казарме женского элемента. Правда, приходили туда к ним
иногда в гости некоторые дамы, но они должны были и уходить оттуда с
чинностью, к которой волей-неволей обязывало их присутствие скромного
хозяина. Нахлебники Бенни находили, что это со стороны их хозяина даже
своего рода деспотизм, что таким образом, через его чудачества их
собственная, дорогая им жизнь утрачивает очень много своей прелести и
"гречевская фаланстера" (как называли сами они квартиру Бенни) теперь, по
его милости, скорее не фаланстера, а раскольничий скит, да еще с скопцом
игуменом. Теперь решено было, что все это действительно несносно и что
необходимо чтобы с этого же дня все здесь шло по-другому. Составлен был
план, как действовать на Бенни. Молодец, руководивший всем этим делом,
прежде всего вменил в обязанность всем изменить свое обращение с Бенни. До
сих пор все знавшие Бенни остерегались при нем всяких скабрезных разговоров,
цинических выходок и слов, которых Бенни не переносил; теперь было решено
"ошколить его" и приучить его ко всему. Начать это положено было немедленно
же, даже с сего же дня, если только Бенни сегодня возвратится, пока не
улягутся спать. Бенни был легок на помине и позвонил в то самое время, когда
его артель и гости закусывали. Заслышав его голос, нахлебники переглянулись,
они оробели - почувствовали, что все-таки они мимо воли своей уважают
нравственную чистоту Бенни., Но уставщик-беллетрист был гораздо наглее и
оживил; своим примером смелых на словах, но на самом деле оробевших
нахлебников Бенни.
"Натурализованному английскому субъекту" готовился всего менее им
ожиданный русский спектакль.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
- А, Беня! - воскликнул беллетрист навстречу вошедшему хозяину, и
запел: "Ах, где ты была, моя не чужая?" Хор сметил, что нужно поддержать, и
подхватил:
Ах, где ж ты была,
Завалилася?
На дырявом я мосту
Провалилася.
А черт тебя нес
На дырявый мост!
А черт тебя нес
На дырявый мост!
Бенни сконфузился: его за это постыдили и завели с ним срамной
разговор. Он ушел, со слезами на глазах, в другую комнату, сел над столом и
закрыл ладонями уши. К нему подошла вся компания и хватила над ним:
Ой, ты куда, куда, еж, ползешь?
Ты куда, куда, таковский сын, идешь?
Бесстыдная песня все развивалась, развивалась и, наконец, выговорила
слова неистовейшего разврата. Бенни вскочил, бегом бросился в свою небольшую
рабочую комнатку, схватил томик Лонгфелло и начал читать, скоро и громко
читать, чтобы не слыхать, что поют в его квартире, "в тех самых комнатах,
где стоит портрет его матери!" Это ему казалось ужасно. Это перевертывало в
нем все понятия о человеке и человеческой натуре; а тут анекдот за
анекдотом, пошлость за пошлостию, и воспитатели твердою стопою входят и в
последнее убежище Бенни. Книжка выпала у него из рук; он сел на кровать и
устремил глаза на вошедших. Те стояли перед ним и распевали, как шел с кумою
кум, и как оба они спотыкнулися, и что от того сделалось. У Бенни не было
уже энергии, чтобы встать и выброс
него такого человека, как все они. Решение это тотчас же было принято всеми
сожителями Бенни, крайне заинтересовавшимися на этот раз бедственною судьбою
своего кормильца. Проживавшая на хлебах у Бенни артель давно тяготилась
отсутствием в их казарме женского элемента. Правда, приходили туда к ним
иногда в гости некоторые дамы, но они должны были и уходить оттуда с
чинностью, к которой волей-неволей обязывало их присутствие скромного
хозяина. Нахлебники Бенни находили, что это со стороны их хозяина даже
своего рода деспотизм, что таким образом, через его чудачества их
собственная, дорогая им жизнь утрачивает очень много своей прелести и
"гречевская фаланстера" (как называли сами они квартиру Бенни) теперь, по
его милости, скорее не фаланстера, а раскольничий скит, да еще с скопцом
игуменом. Теперь решено было, что все это действительно несносно и что
необходимо чтобы с этого же дня все здесь шло по-другому. Составлен был
план, как действовать на Бенни. Молодец, руководивший всем этим делом,
прежде всего вменил в обязанность всем изменить свое обращение с Бенни. До
сих пор все знавшие Бенни остерегались при нем всяких скабрезных разговоров,
цинических выходок и слов, которых Бенни не переносил; теперь было решено
"ошколить его" и приучить его ко всему. Начать это положено было немедленно
же, даже с сего же дня, если только Бенни сегодня возвратится, пока не
улягутся спать. Бенни был легок на помине и позвонил в то самое время, когда
его артель и гости закусывали. Заслышав его голос, нахлебники переглянулись,
они оробели - почувствовали, что все-таки они мимо воли своей уважают
нравственную чистоту Бенни., Но уставщик-беллетрист был гораздо наглее и
оживил; своим примером смелых на словах, но на самом деле оробевших
нахлебников Бенни.
"Натурализованному английскому субъекту" готовился всего менее им
ожиданный русский спектакль.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
- А, Беня! - воскликнул беллетрист навстречу вошедшему хозяину, и
запел: "Ах, где ты была, моя не чужая?" Хор сметил, что нужно поддержать, и
подхватил:
Ах, где ж ты была,
Завалилася?
На дырявом я мосту
Провалилася.
А черт тебя нес
На дырявый мост!
А черт тебя нес
На дырявый мост!
Бенни сконфузился: его за это постыдили и завели с ним срамной
разговор. Он ушел, со слезами на глазах, в другую комнату, сел над столом и
закрыл ладонями уши. К нему подошла вся компания и хватила над ним:
Ой, ты куда, куда, еж, ползешь?
Ты куда, куда, таковский сын, идешь?
Бесстыдная песня все развивалась, развивалась и, наконец, выговорила
слова неистовейшего разврата. Бенни вскочил, бегом бросился в свою небольшую
рабочую комнатку, схватил томик Лонгфелло и начал читать, скоро и громко
читать, чтобы не слыхать, что поют в его квартире, "в тех самых комнатах,
где стоит портрет его матери!" Это ему казалось ужасно. Это перевертывало в
нем все понятия о человеке и человеческой натуре; а тут анекдот за
анекдотом, пошлость за пошлостию, и воспитатели твердою стопою входят и в
последнее убежище Бенни. Книжка выпала у него из рук; он сел на кровать и
устремил глаза на вошедших. Те стояли перед ним и распевали, как шел с кумою
кум, и как оба они спотыкнулися, и что от того сделалось. У Бенни не было
уже энергии, чтобы встать и выброс