бежала "маленькая гражданка"
и где каждый брал заработки в. свои руки, а только лишь расходы велись
сообща. Это и точно вышло по-русски. Наглости артельщиков Бенни не было и не
может быть ничего равного и подобного. Это ничего почти не выразит, если мы,
по сущей справедливости, скажем, что сожители его обирали, объедали,
опивали, брали его последнее белье и платье, делали на его имя долги,
закладывали и продавали его заветные материнские вещи, - они лишали его
возможности работать и выгоняли его из его же собственной квартиры. Чтобы
передать хотя сотую долю того, что проделывали с этим добрейшим человеком
поселившиеся у него лже-социалисты, надо писать томы, а не один очерк, и
притом надо быть уверенным, что пишешь для читателя, который хотя
сколько-нибудь знаком с нравами подобных деятелей, свирепствовавших в
Петербурге в эпоху комического времени на Руси. Иначе каждый человек, не
видавший подобных вещей, подумает, что ему рассказывают вымысел и сказку, -
так все это, поистине, чудно и невероятно. Если бы Бенни не вел своего
дневника и не оставь он никаких бумаг, то трудно, может быть, было бы
решиться рассказать и то, что до сих пор рассказано в этой "Беннеиде"; но
благодаря этим бумагам когда-то объявятся миру еще не такие чудеса
"комического времени" и, читая их, конечно, не один потомок вздохнет и
покраснеет за своего предка.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Еще раз приходится упомянуть, что Артур Бенни был девственник. Хотя,
собственно, это его личное дело, но об этом нельзя не упомянуть, потому что
этим объясняется нечто такое, о чем наступает очередь рассказывать. До
высылки Бенни из России многие, близко знавшие этого юношу, знали и его
целомудренность. Такой целомудренности лучшая из матерей могла бы пожелать
своей нежно любимой дочери, и девушка эта имела бы право называться
скромнейшею из девиц своего времени. Артур Бенни не только не любил никакого
нескромного слова и смущался при виде обнаженной женщины на картине, но он
положительно страдал от всякого нескромного разговора и не раз горестно
жаловался на это автору настоящих записок. Говоря о женщине (знакомой или
незнакомой - это все равно), но говоря о ней цинично, как иные любят
говорить, думая, что это очень интересно, Бенни можно было довести или до
слез, или до столбняка, что не раз и случалось. Артельные сожители Артура
Бенни знали за ним это и создали ему из его стыдливости нравственную пытку.
Им претила его нравственная чистота и его несносная для них целомудренность.
Они начали толковать, что этот "порок" мешает Бенни быть полезным деятелем.
- Он не шпион, а он михрютка, не знающий, где раки зимуют, - сказал о
нем однажды всей его компании один беллетрист, имевший одно Бремя значение в
некоторых кружках, примыкавших к "общежительной коммуне". - Оттого, -
говорил беллетрист, - и все действия Бенни странные, оттого-де он и выходит
таким шутом. Это можно, мол, доказать и с физиологической точки зрения:
посмотрите-де только на старых девушек "и монахинь, и т. п.
Беллетрист резонировал бархатным баском; ему внимали его сателлиты и
нашли, что все им сказанное на эту тему действительно очень умно и резонно.
Поощряемый таким сочувствием, оратор и деятель заключил, что Бенни надо
перевоспитать, что из него "надо выбить дурь английской морали" и сделать и
и где каждый брал заработки в. свои руки, а только лишь расходы велись
сообща. Это и точно вышло по-русски. Наглости артельщиков Бенни не было и не
может быть ничего равного и подобного. Это ничего почти не выразит, если мы,
по сущей справедливости, скажем, что сожители его обирали, объедали,
опивали, брали его последнее белье и платье, делали на его имя долги,
закладывали и продавали его заветные материнские вещи, - они лишали его
возможности работать и выгоняли его из его же собственной квартиры. Чтобы
передать хотя сотую долю того, что проделывали с этим добрейшим человеком
поселившиеся у него лже-социалисты, надо писать томы, а не один очерк, и
притом надо быть уверенным, что пишешь для читателя, который хотя
сколько-нибудь знаком с нравами подобных деятелей, свирепствовавших в
Петербурге в эпоху комического времени на Руси. Иначе каждый человек, не
видавший подобных вещей, подумает, что ему рассказывают вымысел и сказку, -
так все это, поистине, чудно и невероятно. Если бы Бенни не вел своего
дневника и не оставь он никаких бумаг, то трудно, может быть, было бы
решиться рассказать и то, что до сих пор рассказано в этой "Беннеиде"; но
благодаря этим бумагам когда-то объявятся миру еще не такие чудеса
"комического времени" и, читая их, конечно, не один потомок вздохнет и
покраснеет за своего предка.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Еще раз приходится упомянуть, что Артур Бенни был девственник. Хотя,
собственно, это его личное дело, но об этом нельзя не упомянуть, потому что
этим объясняется нечто такое, о чем наступает очередь рассказывать. До
высылки Бенни из России многие, близко знавшие этого юношу, знали и его
целомудренность. Такой целомудренности лучшая из матерей могла бы пожелать
своей нежно любимой дочери, и девушка эта имела бы право называться
скромнейшею из девиц своего времени. Артур Бенни не только не любил никакого
нескромного слова и смущался при виде обнаженной женщины на картине, но он
положительно страдал от всякого нескромного разговора и не раз горестно
жаловался на это автору настоящих записок. Говоря о женщине (знакомой или
незнакомой - это все равно), но говоря о ней цинично, как иные любят
говорить, думая, что это очень интересно, Бенни можно было довести или до
слез, или до столбняка, что не раз и случалось. Артельные сожители Артура
Бенни знали за ним это и создали ему из его стыдливости нравственную пытку.
Им претила его нравственная чистота и его несносная для них целомудренность.
Они начали толковать, что этот "порок" мешает Бенни быть полезным деятелем.
- Он не шпион, а он михрютка, не знающий, где раки зимуют, - сказал о
нем однажды всей его компании один беллетрист, имевший одно Бремя значение в
некоторых кружках, примыкавших к "общежительной коммуне". - Оттого, -
говорил беллетрист, - и все действия Бенни странные, оттого-де он и выходит
таким шутом. Это можно, мол, доказать и с физиологической точки зрения:
посмотрите-де только на старых девушек "и монахинь, и т. п.
Беллетрист резонировал бархатным баском; ему внимали его сателлиты и
нашли, что все им сказанное на эту тему действительно очень умно и резонно.
Поощряемый таким сочувствием, оратор и деятель заключил, что Бенни надо
перевоспитать, что из него "надо выбить дурь английской морали" и сделать и