шпион, которого разгадали и с которым
общего ничего иметь не хотят. С этих пор так мало свойственное
легкомысленному, но честному маньяку Бенни звание шпиона было усвоено ему и
удерживается за ним даже и до сего дня, с упорством, в котором поистине не
знаешь, чему более дивиться - глупости или злобе ничтожных людей этой низкой
"партии", давшей впоследствии неожиданно самых лихих перевертней еще нового
фасона.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Бенни, уехавший из Петербурга герценовским эмиссаром и возвратившийся
сюда всего через месяц шпионом, прослышав о темном и пошлом коварстве господ
люстраторов, уличил здешних друзей своих во вскрытии и задержании его писем
и отшатнулся от этих людей, столь бесцеремонно поступивших и с чужими
тайнами и с чужими репутациями. Наученный посредством своих московских
столкновений, что в среде так называвшихся тогда "постепеновцев" гораздо
более уважают те правила жизни, в которых вырос и которые привык уважать сам
Бенни, он не стал даже искать работы у литераторов-нетерпеливцев и примкнул
сначала на некоторое время к редакции "Русского инвалида", которою тогда
заведовали на арендном праве полковник Писаревский и Вл. Н. Леонтьев. В этой
газете Бенни работал недолго и скоро перешел из "Инвалида" в редакцию
"Северной пчелы". В "Северной пчеле" Бенни успокоился. Лица, составлявшие
тогда редакцию этой газеты, не давали ни малейшей веры толкам, распускаемым
досужими людьми о шпионстве Бенни. Бенни, ужасавшийся того, что его
ославляют шпионом, впрочем, входил в новую компанию осторожно. Так,
например, он упросил покойного В. В. Толбина сказать всем участвующим в
"Пчеле", что о нем, Бенни, распространены такие-то и такие-то слухи; Толбин
это исполнил в точности, и однажды, при всех сотрудниках газеты, за
завтраком у П. С. Усова назвал Бенни в шутку "шпионом". Эта шутка всех
передернула, но когда Толбин затем разъяснил, в чем дело, то все протянули
Бенни руки и стали просить его забыть перенесенную им от недобрых людей
обиду и успокоиться. Таким образом Бенни вошел в редакционную семью не
прежде, как получив от всех общее подтверждение, что дурным слухам на его
счет здесь никто не верит( Редакция "Пчелы" состояла тогда из П. С. Усова,
П, И. Мельникова (Печерского), П. И. Небольсина, Н. П. Перозио, С. Н.
Па-лаузова, В. В. Толбина, И. Н. Шиля, К. П. Веселовского и меня, и никто из
нас не питал к покойному Бенни никаких неприятных чувств и ничего худого за
ним не знал. Расположенность к нему была так велика, что известный своей
деликатностью Павел Степанович Усов даже вида не подавал Бенни, что он, г-н
Усов, получал внушения не держать Бенни в числе" своих сотрудников. Об этом
обстоятельстве, известном очень многим живым до сего времени людям, стоит
упомянуть в доказательство, что Бенни никогда не был протежируем никаким
особым ведомством, а, напротив, из-за него выпадали хлопоты тем, кто с ним
водился. Таких хлопот, и подчас довольно серьезных неприятностей, вволю
выпадало на долю нескольких лиц, но более всех досталось на мою. Помимо тех
низких клевет, которые распускали на мой счет люстраторы бенниевских писем
за то, что я не разделял мнений, к которым они настроивали всех, кого могли,
и создали благородному юноше горестную славу и в других сферах, где Бенни
тоже был на примете, близость моя с этим человеком казалась
общего ничего иметь не хотят. С этих пор так мало свойственное
легкомысленному, но честному маньяку Бенни звание шпиона было усвоено ему и
удерживается за ним даже и до сего дня, с упорством, в котором поистине не
знаешь, чему более дивиться - глупости или злобе ничтожных людей этой низкой
"партии", давшей впоследствии неожиданно самых лихих перевертней еще нового
фасона.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Бенни, уехавший из Петербурга герценовским эмиссаром и возвратившийся
сюда всего через месяц шпионом, прослышав о темном и пошлом коварстве господ
люстраторов, уличил здешних друзей своих во вскрытии и задержании его писем
и отшатнулся от этих людей, столь бесцеремонно поступивших и с чужими
тайнами и с чужими репутациями. Наученный посредством своих московских
столкновений, что в среде так называвшихся тогда "постепеновцев" гораздо
более уважают те правила жизни, в которых вырос и которые привык уважать сам
Бенни, он не стал даже искать работы у литераторов-нетерпеливцев и примкнул
сначала на некоторое время к редакции "Русского инвалида", которою тогда
заведовали на арендном праве полковник Писаревский и Вл. Н. Леонтьев. В этой
газете Бенни работал недолго и скоро перешел из "Инвалида" в редакцию
"Северной пчелы". В "Северной пчеле" Бенни успокоился. Лица, составлявшие
тогда редакцию этой газеты, не давали ни малейшей веры толкам, распускаемым
досужими людьми о шпионстве Бенни. Бенни, ужасавшийся того, что его
ославляют шпионом, впрочем, входил в новую компанию осторожно. Так,
например, он упросил покойного В. В. Толбина сказать всем участвующим в
"Пчеле", что о нем, Бенни, распространены такие-то и такие-то слухи; Толбин
это исполнил в точности, и однажды, при всех сотрудниках газеты, за
завтраком у П. С. Усова назвал Бенни в шутку "шпионом". Эта шутка всех
передернула, но когда Толбин затем разъяснил, в чем дело, то все протянули
Бенни руки и стали просить его забыть перенесенную им от недобрых людей
обиду и успокоиться. Таким образом Бенни вошел в редакционную семью не
прежде, как получив от всех общее подтверждение, что дурным слухам на его
счет здесь никто не верит( Редакция "Пчелы" состояла тогда из П. С. Усова,
П, И. Мельникова (Печерского), П. И. Небольсина, Н. П. Перозио, С. Н.
Па-лаузова, В. В. Толбина, И. Н. Шиля, К. П. Веселовского и меня, и никто из
нас не питал к покойному Бенни никаких неприятных чувств и ничего худого за
ним не знал. Расположенность к нему была так велика, что известный своей
деликатностью Павел Степанович Усов даже вида не подавал Бенни, что он, г-н
Усов, получал внушения не держать Бенни в числе" своих сотрудников. Об этом
обстоятельстве, известном очень многим живым до сего времени людям, стоит
упомянуть в доказательство, что Бенни никогда не был протежируем никаким
особым ведомством, а, напротив, из-за него выпадали хлопоты тем, кто с ним
водился. Таких хлопот, и подчас довольно серьезных неприятностей, вволю
выпадало на долю нескольких лиц, но более всех досталось на мою. Помимо тех
низких клевет, которые распускали на мой счет люстраторы бенниевских писем
за то, что я не разделял мнений, к которым они настроивали всех, кого могли,
и создали благородному юноше горестную славу и в других сферах, где Бенни
тоже был на примете, близость моя с этим человеком казалась