было никакой организованной революции; что в Петербурге тогда
только выдумывали революцию и занимались ею, так сказать, для шику, да и то
занимались люди, вовсе не имеющие ни малейшего понятия о том, как делаются
революции. В отрезвляющем, консервативном покое равнодушной к питерским
затеям Москвы Бенни теперь задавал себе вопрос: зачем он сюда приехал? что
такое значит здесь он, фактически русский подданный и документально
"натурализованный английский субъект", человек нерусский ни по крови, ни по
привычкам и космополит по убеждениям? Не мудрено, что в это время Бенни и
сам себя вопросил: что он Гекубе, и что ему Гекуба? Молодой, даже совсем
юный Бенни стал понимать, что он сделал большой промах, что положение его
просто глупо и что его и лондонские его друзья и петербургские нарядили в
какие-то политические шуты и выпихнули его паясничать с убогеньким
простачком, который вертится перед ним и ляскает, как холщовая коза перед
пляшущим на ярмарке медведем. Увидать себя такою игрушкою не радостно и не
легко; а тут еще с тою известностию, которую он так быстро приобрел как
"герценовский эмиссар", нет возможности скрыться бесследно, нет и средств
жить. А между тем все бежит, все корпит, все точит, все гоношит деньгу, все
кричит: "некогда, некогда", словно напоминают сибиряка, забывшего на ярмарке
обо всех революциях и повторявшего одно некогда. Всем некогда, и все едят
зато свой хлеб, а у него, у самого предприимчивого из предпринимателей,
времени бездна и ни гроша заработка, который был бы так легок при его
относительно очень хорошем образовании. Куда деть свое праздное время? на
что употребить его, чтобы без стыда смотреть, как все вокруг трудится и
работает? Как избавить себя от неприятности садиться за чужой стол?..
"Изучать народ", живучи под чужим кровом и на чужом хлебе, для совестливого
Бенни было несносно. Прежде всего теперь нужно было позаботиться о своем
собственном существовании, о своем насущном хлебе. В Москве Бенни решительно
не мог ничего добыть и собрался в Петербург, где надеялся найти переводную
работу и жить, пока осмотрится и успеет списаться с Англиею. В это время он
имел положительное намерение уехать в Англию, но, по недостатку характера,
не устоял на этом и передумал.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Между тем Ничипоренко в это время был уже в Петербурге и в Москву не
собирался. К возвращению Бенни в Петербург здесь уже все было против него
восстановлено и сам Бенни объявлен ни более ни менее как русским
политическим шпионом, хитро подосланным в Петербург русским правительствам
через Лондон. Сплетне этой предшествовала целая история. Тотчас по выезде
Бенни Н. С. Курочкин и его друзья в Петербурге распечатали письма, которые
Бенни им оставил для отсылки в Англию. Прочитавши эти письма, любопытные
люди не нашли в них ничего выдающего Бенни с дурной стороны. Бенни, который
предвидел, что его письма не избегнут люстрации, как выше сказано, нарочно
оставил в руках своих петербургских друзей не политическую свою
корреспонденцию, а простые письма к своим лондонским родственникам. Курочкин
и другие люстраторы, подпечатавшие эти письма, поняли, что Бенни их нарядил
в дураки, и рассердились. Они чувствовали, что теперь непременно должны
отметить за себя, и отметить, не пренебрегая никакими средствами. В
тогдашнее время всем
только выдумывали революцию и занимались ею, так сказать, для шику, да и то
занимались люди, вовсе не имеющие ни малейшего понятия о том, как делаются
революции. В отрезвляющем, консервативном покое равнодушной к питерским
затеям Москвы Бенни теперь задавал себе вопрос: зачем он сюда приехал? что
такое значит здесь он, фактически русский подданный и документально
"натурализованный английский субъект", человек нерусский ни по крови, ни по
привычкам и космополит по убеждениям? Не мудрено, что в это время Бенни и
сам себя вопросил: что он Гекубе, и что ему Гекуба? Молодой, даже совсем
юный Бенни стал понимать, что он сделал большой промах, что положение его
просто глупо и что его и лондонские его друзья и петербургские нарядили в
какие-то политические шуты и выпихнули его паясничать с убогеньким
простачком, который вертится перед ним и ляскает, как холщовая коза перед
пляшущим на ярмарке медведем. Увидать себя такою игрушкою не радостно и не
легко; а тут еще с тою известностию, которую он так быстро приобрел как
"герценовский эмиссар", нет возможности скрыться бесследно, нет и средств
жить. А между тем все бежит, все корпит, все точит, все гоношит деньгу, все
кричит: "некогда, некогда", словно напоминают сибиряка, забывшего на ярмарке
обо всех революциях и повторявшего одно некогда. Всем некогда, и все едят
зато свой хлеб, а у него, у самого предприимчивого из предпринимателей,
времени бездна и ни гроша заработка, который был бы так легок при его
относительно очень хорошем образовании. Куда деть свое праздное время? на
что употребить его, чтобы без стыда смотреть, как все вокруг трудится и
работает? Как избавить себя от неприятности садиться за чужой стол?..
"Изучать народ", живучи под чужим кровом и на чужом хлебе, для совестливого
Бенни было несносно. Прежде всего теперь нужно было позаботиться о своем
собственном существовании, о своем насущном хлебе. В Москве Бенни решительно
не мог ничего добыть и собрался в Петербург, где надеялся найти переводную
работу и жить, пока осмотрится и успеет списаться с Англиею. В это время он
имел положительное намерение уехать в Англию, но, по недостатку характера,
не устоял на этом и передумал.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Между тем Ничипоренко в это время был уже в Петербурге и в Москву не
собирался. К возвращению Бенни в Петербург здесь уже все было против него
восстановлено и сам Бенни объявлен ни более ни менее как русским
политическим шпионом, хитро подосланным в Петербург русским правительствам
через Лондон. Сплетне этой предшествовала целая история. Тотчас по выезде
Бенни Н. С. Курочкин и его друзья в Петербурге распечатали письма, которые
Бенни им оставил для отсылки в Англию. Прочитавши эти письма, любопытные
люди не нашли в них ничего выдающего Бенни с дурной стороны. Бенни, который
предвидел, что его письма не избегнут люстрации, как выше сказано, нарочно
оставил в руках своих петербургских друзей не политическую свою
корреспонденцию, а простые письма к своим лондонским родственникам. Курочкин
и другие люстраторы, подпечатавшие эти письма, поняли, что Бенни их нарядил
в дураки, и рассердились. Они чувствовали, что теперь непременно должны
отметить за себя, и отметить, не пренебрегая никакими средствами. В
тогдашнее время всем