людям, которые почему-нибудь не разделяли красных
убеждений, в Петербурге тотчас же приснащали звание правительственных
шпионов. Гнусное средство это разделываться таким образом с людьми из-за
несходства в убеждениях и вкусах тоже было в ходу в Петербурге, а в те
времена, к которым относится этот рассказ, стоило какому-нибудь прощелыге
произнести это слово о человеке, и оно тотчас же без всякой критики
повторялось людьми, иногда даже довольно умными и честными. Это было
прекрасным средством для отвода глаз от настоящих мушаров, которых было
множество, особенно из людей, "преданных русскому искусству". Проходили
годы; оклеветанный лже-шпион оставался нищ, убог; не было ни одного факта,
чтобы он кого-нибудь выдал и на кого-нибудь сошпионил, а кличка, данная ему
первым, неразборчивым на средства, бесчестным человеком, все-таки
повторялась людьми не бесчестными. Так начиналось царство клеветнического
террора в либеральном вкусе после террора в смысле ином. Сказано было "кто
не с нами - тот подлец", а "подлец", разумеется, и шпион. Теперь, когда
шпионов таким образом произведено так много, что за "ими уже не видно
настоящих мастеров этого ремесла, и когда нравы партии, дающей такие
названия, изучены и разоблачены, подобная кличка уже никого не запугивает и
не огорчает; но тогда, в то комическое время, были люди, которые лезли на
стены, чтобы избавиться от подозрения в шпионстве. Действительные шпионы,
распечатавшие письма Бенни, решили назвать его своим именем. Шпионы эти, или
люстраторы, или как их назвать не знаю, решили, что Бенни шпион; но так как
для многих он был еще "герценовский посол", то они не торопились объявлять о
его шпионстве тотчас же вслед за тем, как была сочинена эта гнусная клевета,
а выжидали случая, чтобы неосторожный Бенни чем-нибудь сам себя
скомпрометировал, и тогда положили все это сплесть, сгруппировать и
выставить его шпионом с представлением каких-нибудь доказательств его
шпионства. Случай не замедлил представиться. Случай этот был возвращение в
Петербург Ничипоренки и его рассказ, как Бенни дружил с постепеновцами; как
он обнаруживал нерешительные действия, куда-то исчез из Орла и, наконец,
теперь остался в Москве. Этого было слишком достаточно для того, чтобы
начать говорить, что Бенни ведет себя подозрительно и что он всеконечно не
что иное, как подосланный через Англию шпион русской тайной полиции. При
постановлении этого решения не стеснялись ни тем, что Бенни беден, нищ и был
вынужден для возвращения из Орла в Москву продать последние, часы, чего со
шпионом богатого ведомства не должно было случиться, ни тем, что он имел в
Англии около пяти тысяч рублей ежегодного жалованья и за шпионство в России
большего вознаграждения, конечно, ожидать не мог.
Решение это было на руку петербургским друзьям эмиссара, потому что оно
освобождало этих фразеров от всякой необходимости давать революционную
работу пылкому Бенни и возвращало самим им прежнее видное положение в их
собственном кружке, а потому оно всем очень понравилось и было принято
единодушно. В подобных кружках подозрение всегда равнялось доказательству, и
Бенни во время его отсутствия был объявлен в Петербурге несомненным шпионом
и по возвращении его из Москвы в Петербург встречен в Петербурге с обидною
осторожностью, как вполне изобличенный
убеждений, в Петербурге тотчас же приснащали звание правительственных
шпионов. Гнусное средство это разделываться таким образом с людьми из-за
несходства в убеждениях и вкусах тоже было в ходу в Петербурге, а в те
времена, к которым относится этот рассказ, стоило какому-нибудь прощелыге
произнести это слово о человеке, и оно тотчас же без всякой критики
повторялось людьми, иногда даже довольно умными и честными. Это было
прекрасным средством для отвода глаз от настоящих мушаров, которых было
множество, особенно из людей, "преданных русскому искусству". Проходили
годы; оклеветанный лже-шпион оставался нищ, убог; не было ни одного факта,
чтобы он кого-нибудь выдал и на кого-нибудь сошпионил, а кличка, данная ему
первым, неразборчивым на средства, бесчестным человеком, все-таки
повторялась людьми не бесчестными. Так начиналось царство клеветнического
террора в либеральном вкусе после террора в смысле ином. Сказано было "кто
не с нами - тот подлец", а "подлец", разумеется, и шпион. Теперь, когда
шпионов таким образом произведено так много, что за "ими уже не видно
настоящих мастеров этого ремесла, и когда нравы партии, дающей такие
названия, изучены и разоблачены, подобная кличка уже никого не запугивает и
не огорчает; но тогда, в то комическое время, были люди, которые лезли на
стены, чтобы избавиться от подозрения в шпионстве. Действительные шпионы,
распечатавшие письма Бенни, решили назвать его своим именем. Шпионы эти, или
люстраторы, или как их назвать не знаю, решили, что Бенни шпион; но так как
для многих он был еще "герценовский посол", то они не торопились объявлять о
его шпионстве тотчас же вслед за тем, как была сочинена эта гнусная клевета,
а выжидали случая, чтобы неосторожный Бенни чем-нибудь сам себя
скомпрометировал, и тогда положили все это сплесть, сгруппировать и
выставить его шпионом с представлением каких-нибудь доказательств его
шпионства. Случай не замедлил представиться. Случай этот был возвращение в
Петербург Ничипоренки и его рассказ, как Бенни дружил с постепеновцами; как
он обнаруживал нерешительные действия, куда-то исчез из Орла и, наконец,
теперь остался в Москве. Этого было слишком достаточно для того, чтобы
начать говорить, что Бенни ведет себя подозрительно и что он всеконечно не
что иное, как подосланный через Англию шпион русской тайной полиции. При
постановлении этого решения не стеснялись ни тем, что Бенни беден, нищ и был
вынужден для возвращения из Орла в Москву продать последние, часы, чего со
шпионом богатого ведомства не должно было случиться, ни тем, что он имел в
Англии около пяти тысяч рублей ежегодного жалованья и за шпионство в России
большего вознаграждения, конечно, ожидать не мог.
Решение это было на руку петербургским друзьям эмиссара, потому что оно
освобождало этих фразеров от всякой необходимости давать революционную
работу пылкому Бенни и возвращало самим им прежнее видное положение в их
собственном кружке, а потому оно всем очень понравилось и было принято
единодушно. В подобных кружках подозрение всегда равнялось доказательству, и
Бенни во время его отсутствия был объявлен в Петербурге несомненным шпионом
и по возвращении его из Москвы в Петербург встречен в Петербурге с обидною
осторожностью, как вполне изобличенный