Неизвестно, когда бы и чем бы кончилась эта игра, если бы, к счастию Бенни,
у них не подорвались и последние их средства. Предпринимателям решительно и
буквально стало нечего есть. Бенни, которого принимали кое-где, мог еще
найти себе радушно предложенный обед и даже приют, но Ничипоренке ровно
некуда было ни приютиться, ни попасть на хлебы; комната "Вани Кельсиева"
была вся с птичью клетку, а обеда у него часто недоставало и у самого. Он,
по его шутливому замечанию, "закуривал голод" вонючим кнастером из своей
коротенькой трубочки, с которою никогда не расставался ни дома, ни в гостях.
Тогда только, в этих непреоборимых обстоятельствах, Ничипоренко, спасая себя
от холода и голода, решился ехать в Петербург. Уезжая из Москвы, он,
впрочем, успокоивал Бенни, что едет ненадолго, что он там только
пораздобудется деньжонками и на днях же вернется снова к Бенни для
продолжения предприятия. Наивный Ничипоренко вовсе и не замечал, что его
выпроваживали и уезжал с полным упованием, что он во все это время делал
какое-то предприятие, которое остановилось только за случившимся недостатком
в деньгах, но разыщет он в Петербурге деньжонок, и ему надо будет вернуться
и предприятие опять пойдет далее. Напуганный Бенни опасался, что Ничипоренко
действительно, того и гляди снова явятся в Москве, но его успокоивали, что
этого не может случиться, потому что на это нужны деньга а на деньги в
Петербурге не тароваты.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Выпроводив Ничипоренко в Петербург, Бенни остался в Москве тоже без
гроша. В это время он воспользовался моим гостеприимством и, живучи у меня,
в доме Волоц-кой, с моею помощию привел свою небольшую компиляцию о мормонах
в такое состояние, что она могла быть напечатана в "Русской речи". Это и
была первая и единственная статья, напечатанная Бенни в газете Евгении Тур,
постоянным сотрудником которой Бенни никогда не был и назван таковым в
некрологе "Иллюстрированной газеты" г-на Зотова совершенно неосновательно.
Бенни в это время просто жил у меня в Москве, по совершенному недостатку
средств к выезду, и от нечего делать приглядывался к московской жизни и
нравам и был принят в дома некоторых московских литераторов и ученых.
Русская литература в то время Бенни нимало не интересовала, а его
революционные идеи в Москве не встречали никакой поддержки. Одни из
москвичей, которым он высказывал свои планы, только отрезвляли его от
революционного опьянения, в котором он явился в Россию, а другие, слушая,
как он хлопочет о России, просто пожимали в недоумении плечами, дескать:
"что он Гекубе, и что ему Гекуба?" и отходили от него в сторону. Как
Петербург представил ему совсем не то, что ожидал он встретить в нем по
своим лондонским соображениям, так и в Москве он опять нашел совсем не то,
что ему рассказывали: он видел все лениво, рыхло, ничего не ворохнешь, -
ничего не сдвинешь. Где этот раскол, про который он наслышался в Лондоне
всяких чудес от Бакунина и Василия Кельсиева? Раскол не хочет и взглянуть на
того, кто ищет его ради других целей, а не ради раскола. Где эта партия
vieux bojards moskowites (Старых московских бояр (франц.).)? Сидит она на
семи дубах, восьмой упирается, и дела ей нет до того, что затевает
лондонский "немчик". Бенни еще раз убедился, что в России в то время
решительно не