ть какие-то важные революционные
бумаги к белокриницкому митрополиту Кириллу. Это была цветущая, золотая пора
Андрея Ив. Ничипоренко - пора, когда он забыл от счастия все свои неудачи
при нижегородских "предприятиях". Теперь он был особа, а Николай Антипыч
Потехин (так читано в решении сената) только был при нем в качестве
подначального "доброго малого и болтуна".
Получив от Герцена так называемые "важные бумаги", скомпрометировавшие
впоследствии великое множество людей, Ничипоренко, однако, не довез их к
митрополиту Кириллу. Он испугался угрожающего ему обыска и бросил все эти
бумаги под прилавок в одной из австрийских таможен. Там эти герценовские
бумаги без всяких хитростей были найдены убиравшим комнату сторожем,
представлены поначальству, прочитаны и чрез кого следует доставлены русскому
правительству. Ничипоренко во все это время пребывал в совершенном
спокойствии. Беспечность и безрассудство этого человека были так велики, что
он даже вовсе не придавал никакого значения тому, что бросил в таможне,
посреди фискальных чиновников, секретные революционные бумаги. Он считал все
это вздором и благополучно приехал в свои родные Прилуки, вступил в
должность, которую ему его петербургские друзья устроили по акцизному
ведомству, и сел было здесь спокойным обывателем, как вдруг был арестован и
увезен в Петербург.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
В показаниях своих, которые Ничипоренко писал с каким-то азартом
покаяния и увлечением поклепа, он записывал все и всех, кого знал и что
помнил. Если бы теперь в ходу были пытки, то можно бы подумать, что этого
человека душили, жгли, резали и пилили на части, заставляя его оговаривать
людей на все стороны, и что он под тяжкими муками говорил что попало, и
правду и неправду, - таковы его необъятнейшие воспоминания, вписанные им в
свое уголовное дело, где человеческих имен кишит, как блох в собачьей шкуре.
Среди таких воспоминаний он вдруг, ни с того ни с сего, вспомнил и о проезде
через Петербург В. И. Кельсиева, о том, что Кельсиев в Петербурге был у
Бенни. Все это Ничипоренко тотчас же собственноручно самым аккуратным
образом записал в свое показание, заметив при этом кстати, что это он
говорит "о том самом Бенни, ездивши с которым в Орел, он заезжал с ним по
знакомству во Мценскую деревню Ив. Серг. Тургенева" (Невозможно понять, с
какой целью покойный Ничипоренко при следствии вызывал из своей памяти самые
пустые события, о которых его никто не спрашивал, а иногда просто даже
сочинял, чтобы только приписать в свои показания чье-нибудь новое имя. Так,
он, например, вспомнил, между прочим, и обо мне и, описывая какой-то
сторонний случай, вставил кстати, что "в это де время я познакомился с
литератором Лесковым, который своим образом мыслей имел вредное влияние на
мои понятия", и далее опять о постороннем. Я сам не читал этих касающихся
меня строк, но слыхал о них от Бенни и от Тургенева, которым я вполне верю,
а они имели случай читать дело Ничипоренко. По этому поводу я тщательно
припоминал себе все мельчайшие подробности моих сношений с Ничипоренко, с
которым мы в одно время жили вместе у профессора И. В. Вернадского, но
ничего не мог припомнить, чем бы я его мог совратить с доброго пути? Разве
тем, что мы с проф. Вернадским иногда позволяли себе слегка воздерживать его
от увлечений револ
бумаги к белокриницкому митрополиту Кириллу. Это была цветущая, золотая пора
Андрея Ив. Ничипоренко - пора, когда он забыл от счастия все свои неудачи
при нижегородских "предприятиях". Теперь он был особа, а Николай Антипыч
Потехин (так читано в решении сената) только был при нем в качестве
подначального "доброго малого и болтуна".
Получив от Герцена так называемые "важные бумаги", скомпрометировавшие
впоследствии великое множество людей, Ничипоренко, однако, не довез их к
митрополиту Кириллу. Он испугался угрожающего ему обыска и бросил все эти
бумаги под прилавок в одной из австрийских таможен. Там эти герценовские
бумаги без всяких хитростей были найдены убиравшим комнату сторожем,
представлены поначальству, прочитаны и чрез кого следует доставлены русскому
правительству. Ничипоренко во все это время пребывал в совершенном
спокойствии. Беспечность и безрассудство этого человека были так велики, что
он даже вовсе не придавал никакого значения тому, что бросил в таможне,
посреди фискальных чиновников, секретные революционные бумаги. Он считал все
это вздором и благополучно приехал в свои родные Прилуки, вступил в
должность, которую ему его петербургские друзья устроили по акцизному
ведомству, и сел было здесь спокойным обывателем, как вдруг был арестован и
увезен в Петербург.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
В показаниях своих, которые Ничипоренко писал с каким-то азартом
покаяния и увлечением поклепа, он записывал все и всех, кого знал и что
помнил. Если бы теперь в ходу были пытки, то можно бы подумать, что этого
человека душили, жгли, резали и пилили на части, заставляя его оговаривать
людей на все стороны, и что он под тяжкими муками говорил что попало, и
правду и неправду, - таковы его необъятнейшие воспоминания, вписанные им в
свое уголовное дело, где человеческих имен кишит, как блох в собачьей шкуре.
Среди таких воспоминаний он вдруг, ни с того ни с сего, вспомнил и о проезде
через Петербург В. И. Кельсиева, о том, что Кельсиев в Петербурге был у
Бенни. Все это Ничипоренко тотчас же собственноручно самым аккуратным
образом записал в свое показание, заметив при этом кстати, что это он
говорит "о том самом Бенни, ездивши с которым в Орел, он заезжал с ним по
знакомству во Мценскую деревню Ив. Серг. Тургенева" (Невозможно понять, с
какой целью покойный Ничипоренко при следствии вызывал из своей памяти самые
пустые события, о которых его никто не спрашивал, а иногда просто даже
сочинял, чтобы только приписать в свои показания чье-нибудь новое имя. Так,
он, например, вспомнил, между прочим, и обо мне и, описывая какой-то
сторонний случай, вставил кстати, что "в это де время я познакомился с
литератором Лесковым, который своим образом мыслей имел вредное влияние на
мои понятия", и далее опять о постороннем. Я сам не читал этих касающихся
меня строк, но слыхал о них от Бенни и от Тургенева, которым я вполне верю,
а они имели случай читать дело Ничипоренко. По этому поводу я тщательно
припоминал себе все мельчайшие подробности моих сношений с Ничипоренко, с
которым мы в одно время жили вместе у профессора И. В. Вернадского, но
ничего не мог припомнить, чем бы я его мог совратить с доброго пути? Разве
тем, что мы с проф. Вернадским иногда позволяли себе слегка воздерживать его
от увлечений револ