юциею да предсказывали ему его печальную судьбу, которая с
ним, на его несчастие, вся и исполнилась? (Прим. автора.)). Таким образом
Ничипоренке удалось приобщить к делу разом двух своих добрых знакомых:
Артура Бенни, который жил в это время в Петербурге, и Ив. Серг. Тургенева,
который в это время уже находился за границею, "о по этому случаю тоже
привлечен был к ответу и приезжал сюда из Парижа. Бенни тоже был,
разумеется, призван в следственную комиссию, и на вопросы, сделанные ему
насчет указанного Ничипо-ренком проезда г-на Кельсиева через Петербург с
паспортом Яни, крепко-накрепко заперся, хотя следователи и убеждали Бенни не
запираться, выставляя ему на вид, что это уже бесполезно, потому что
Ничипоренко все расписал, но Артуру Бенни казалось, будто его выпытывают,
что у членов комиссии есть только подозрение, что г-н Кельеиев проезжал
через Петербург, но достоверных сведений об этом нет, а потому Бенни и не
видал побудительных причин открывать это "событие". Но в деле действительно
было уже собственноручное показание Ничипоренки, в котором подробнейшим
образом описывалось пребывание г-на Кельсиева в Петербурге и тем самым
доказывалось преступное запирательство Бенни, вмененное ему впоследствии в
число обстоятельств, усиливших его вину. Бенни была предложена очная ставка
с Ничипоренко, который сам вызвался уличить Бенни в том, что Кельсиев
действительно был в Петербурге; но Бенни, не хотя доводить Ничипоренко до
этого во всяком случае малоприятного труда, удовольствовался одним
представленным ему собственноручным показанием Ничипоренки и признался и в
передержательстве Кельсиева и в своем умышленном запирательстве на первом
допросе. После этого у Бенни был немедленно отобран паспорт на прожитие в
России, и он попал под суд. Правда, что у него никогда не был взят его
английский паспорт, с которым он во всякое время мог бы свободно перебежать
за границу, как перебежал за границу Кельсиев с паспортом Яни (что со всею
откровенностию самим же г-ном Кельсиевым и рассказано в книге его покаяний и
признаний). Бенни имел все возможности уйти из России даже без хлопот и без
риска, но он не хотел этого сделать, опасаясь, что его побег даст делу
ничипоренковского посольства к Герцену характер важного заговора и увеличит
в глазах правительства вину несчастного Ничипоренко. Дело это шло очень
долго. Бенни во все время тихо и мирно сотрудничал в "Северной пчеле" и,
вспоминая порою о своих попытках произвести в России вдруг общую революцию с
Ничипоренком, искреннейшим образом над собою смеялся, негодуя на тех русских
социалистов, которых нашел, но неуклонно стремясь отыскать других, которые,
по его великой вере, непременно должны где-то в России таиться... Иначе он
никогда не думал, да и можно ли его винить, что он не знал России, когда сам
хиротонисавший его Герцен был тех же самых мнений и уповал и хвалился, что
"он создал поколение бесповоротно социалистическое"? Чего после этого можно
спрашивать с человека, совершенно чуждого русской почве?
Между тем в это же время Бенни, сталкиваясь с различными людьми
столицы, сделал себе несколько очень хороших знакомств. Его отличали и
любили в весьма почтенных домах, у людей, занимавших в то время видные места
в правительстве. У Бенни были хорошие юридические способности и довольно
большая начитанность в юриди
ним, на его несчастие, вся и исполнилась? (Прим. автора.)). Таким образом
Ничипоренке удалось приобщить к делу разом двух своих добрых знакомых:
Артура Бенни, который жил в это время в Петербурге, и Ив. Серг. Тургенева,
который в это время уже находился за границею, "о по этому случаю тоже
привлечен был к ответу и приезжал сюда из Парижа. Бенни тоже был,
разумеется, призван в следственную комиссию, и на вопросы, сделанные ему
насчет указанного Ничипо-ренком проезда г-на Кельсиева через Петербург с
паспортом Яни, крепко-накрепко заперся, хотя следователи и убеждали Бенни не
запираться, выставляя ему на вид, что это уже бесполезно, потому что
Ничипоренко все расписал, но Артуру Бенни казалось, будто его выпытывают,
что у членов комиссии есть только подозрение, что г-н Кельеиев проезжал
через Петербург, но достоверных сведений об этом нет, а потому Бенни и не
видал побудительных причин открывать это "событие". Но в деле действительно
было уже собственноручное показание Ничипоренки, в котором подробнейшим
образом описывалось пребывание г-на Кельсиева в Петербурге и тем самым
доказывалось преступное запирательство Бенни, вмененное ему впоследствии в
число обстоятельств, усиливших его вину. Бенни была предложена очная ставка
с Ничипоренко, который сам вызвался уличить Бенни в том, что Кельсиев
действительно был в Петербурге; но Бенни, не хотя доводить Ничипоренко до
этого во всяком случае малоприятного труда, удовольствовался одним
представленным ему собственноручным показанием Ничипоренки и признался и в
передержательстве Кельсиева и в своем умышленном запирательстве на первом
допросе. После этого у Бенни был немедленно отобран паспорт на прожитие в
России, и он попал под суд. Правда, что у него никогда не был взят его
английский паспорт, с которым он во всякое время мог бы свободно перебежать
за границу, как перебежал за границу Кельсиев с паспортом Яни (что со всею
откровенностию самим же г-ном Кельсиевым и рассказано в книге его покаяний и
признаний). Бенни имел все возможности уйти из России даже без хлопот и без
риска, но он не хотел этого сделать, опасаясь, что его побег даст делу
ничипоренковского посольства к Герцену характер важного заговора и увеличит
в глазах правительства вину несчастного Ничипоренко. Дело это шло очень
долго. Бенни во все время тихо и мирно сотрудничал в "Северной пчеле" и,
вспоминая порою о своих попытках произвести в России вдруг общую революцию с
Ничипоренком, искреннейшим образом над собою смеялся, негодуя на тех русских
социалистов, которых нашел, но неуклонно стремясь отыскать других, которые,
по его великой вере, непременно должны где-то в России таиться... Иначе он
никогда не думал, да и можно ли его винить, что он не знал России, когда сам
хиротонисавший его Герцен был тех же самых мнений и уповал и хвалился, что
"он создал поколение бесповоротно социалистическое"? Чего после этого можно
спрашивать с человека, совершенно чуждого русской почве?
Между тем в это же время Бенни, сталкиваясь с различными людьми
столицы, сделал себе несколько очень хороших знакомств. Его отличали и
любили в весьма почтенных домах, у людей, занимавших в то время видные места
в правительстве. У Бенни были хорошие юридические способности и довольно
большая начитанность в юриди