поедет вечером в Москву.
Харьковский экипаж, идущий в Москву, случайно был в это время у подъезда, но
в нем не было ни одного места... Зато можно было купить кондукторское место
у кондуктора. Бенни тотчас же воспользовался этим случаем: он купил себе это
место и, тщательно задернувшись в нем занавесками, уехал, послав, впрочем,
Ничипоренко со сторожем почтовой станции записку, что он воспользовался
единственным местом в почтовом экипаже и уехал в Москву. Теперь Ничипоренко
волею-неволею должен был остаться в Орле, а Бенни прикатил в Москву. Но
Ничипоренко еще перехитрил Бенни и доказал, что не одни пауки взлетают под
облака на птичьих хвостах.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Бенни приехал в Москву очень рано и в семь часов утра был уже у одного
из своих московских знакомых, знавшего все комические побегушки
предпринимателей друг за другом. Хозяин и гость, не будя никого семейных,
сели вдвоем за ранний чай, и Бенни с веселым смехом начал рассказывать
историю своего бегства от Ничипоренки; но не успел хозяин с гостем
поговорить и четверти часа, как один из них, взглянув на улицу в окно,
увидал у самого стекла перекошенное и дергающееся лицо Ничипоренки. Он стоял
как привидение, появление которого в самом деле решительно невозможно было
объяснить ничем, если бы он не объяснил его через минуту сам. Ничипоренко
рассказал, что он нашел на станции в Орле очень доброго офицера, едущего в
Москву "по казенной надобности", упросил того взять его с собою и догнал
Бенни на перекладной. Спасения от него не было нигде, а ехать опять с ним же
вместе назад, в Петербург, значило опять попасть в кружок тех же самых
людей, о которых Бенни в это время уже не мог без раздражения вспомнить и с
которыми потом никогда не сходился во всю свою жизнь в России.
Настигнутый Бенни сообщил Ничипоренке, что он должен ожидать кого-то в
Москве в течение неопределенного времени. Ничипоренко и здесь не отстал: "И
я буду ждать с вами", - сказал он, и опять жил с Бенни с неделю в гостинице
Шевалдышева. Бенни бывал у той писательницы, I которая не переносила
присутствия Ничипоренки, и у некоторых других московских литературных людей,
и у: двух тамошних редакторов Каткова и Аксакова. Катков c ним беседовал
долго, выспрашивал много и попросил оставить какой-то проект; Бенни оставил,
Катков через час прислал проект в запечатанном конверте без адреса и без
малейшего слова приписки. Бенни обиделся страшно. Аксаков принял Бенни очень
холодно и проекта читать не стал, сказав: "это дело катковское", но
посоветовал Бенни "прежде узнать русский народ" и затем откровенно уклонился
от продолжения с ним знакомства. Ничипоренко во все это время или сидел в
своем номере, или гостевал у брата известного Василия Кельсиева, студента;
Ивана Кельсиева, необыкновенно доброго и чистого сердцем юноши, более
известного в московских студенческих кружках под именем доброго Вани, Он
тоже потом, быв арестован по обвинению в каком-то политическом преступлении,
бежал из-под стражи и, пробравшись за границу, вскоре умер там от чахотки.
Жизнь Ничипоренки в Москве была невыносимая, вялая и скучная, но он,
кажется, решился терпеть все до конца и уезжать из Москвы не собирался.
"Искра" и "Экономический указатель" корреспонденций его опять не печатали и
денег ему не высылали, и он жил займами, перебиваясь с гроша на грош.
Харьковский экипаж, идущий в Москву, случайно был в это время у подъезда, но
в нем не было ни одного места... Зато можно было купить кондукторское место
у кондуктора. Бенни тотчас же воспользовался этим случаем: он купил себе это
место и, тщательно задернувшись в нем занавесками, уехал, послав, впрочем,
Ничипоренко со сторожем почтовой станции записку, что он воспользовался
единственным местом в почтовом экипаже и уехал в Москву. Теперь Ничипоренко
волею-неволею должен был остаться в Орле, а Бенни прикатил в Москву. Но
Ничипоренко еще перехитрил Бенни и доказал, что не одни пауки взлетают под
облака на птичьих хвостах.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Бенни приехал в Москву очень рано и в семь часов утра был уже у одного
из своих московских знакомых, знавшего все комические побегушки
предпринимателей друг за другом. Хозяин и гость, не будя никого семейных,
сели вдвоем за ранний чай, и Бенни с веселым смехом начал рассказывать
историю своего бегства от Ничипоренки; но не успел хозяин с гостем
поговорить и четверти часа, как один из них, взглянув на улицу в окно,
увидал у самого стекла перекошенное и дергающееся лицо Ничипоренки. Он стоял
как привидение, появление которого в самом деле решительно невозможно было
объяснить ничем, если бы он не объяснил его через минуту сам. Ничипоренко
рассказал, что он нашел на станции в Орле очень доброго офицера, едущего в
Москву "по казенной надобности", упросил того взять его с собою и догнал
Бенни на перекладной. Спасения от него не было нигде, а ехать опять с ним же
вместе назад, в Петербург, значило опять попасть в кружок тех же самых
людей, о которых Бенни в это время уже не мог без раздражения вспомнить и с
которыми потом никогда не сходился во всю свою жизнь в России.
Настигнутый Бенни сообщил Ничипоренке, что он должен ожидать кого-то в
Москве в течение неопределенного времени. Ничипоренко и здесь не отстал: "И
я буду ждать с вами", - сказал он, и опять жил с Бенни с неделю в гостинице
Шевалдышева. Бенни бывал у той писательницы, I которая не переносила
присутствия Ничипоренки, и у некоторых других московских литературных людей,
и у: двух тамошних редакторов Каткова и Аксакова. Катков c ним беседовал
долго, выспрашивал много и попросил оставить какой-то проект; Бенни оставил,
Катков через час прислал проект в запечатанном конверте без адреса и без
малейшего слова приписки. Бенни обиделся страшно. Аксаков принял Бенни очень
холодно и проекта читать не стал, сказав: "это дело катковское", но
посоветовал Бенни "прежде узнать русский народ" и затем откровенно уклонился
от продолжения с ним знакомства. Ничипоренко во все это время или сидел в
своем номере, или гостевал у брата известного Василия Кельсиева, студента;
Ивана Кельсиева, необыкновенно доброго и чистого сердцем юноши, более
известного в московских студенческих кружках под именем доброго Вани, Он
тоже потом, быв арестован по обвинению в каком-то политическом преступлении,
бежал из-под стражи и, пробравшись за границу, вскоре умер там от чахотки.
Жизнь Ничипоренки в Москве была невыносимая, вялая и скучная, но он,
кажется, решился терпеть все до конца и уезжать из Москвы не собирался.
"Искра" и "Экономический указатель" корреспонденций его опять не печатали и
денег ему не высылали, и он жил займами, перебиваясь с гроша на грош.