азад, так он один и должен
ехать; а если его, Ничипоренко, назад не требуют, то значит высшая
революционная власть находит нужным, чтобы он, Ничипоренко, ехал вперед, и
он так уж и должен ехать вперед.
Такая речь крайне удивила Ничипоренко, вовсе не допускавшего мысли,
чтобы в революциях нужна была какая-нибудь субординация. Ничипоренко,
растерявшись несколько от этой неслыханной новости, сказал Бенни, что он не
понимает, зачем нужна в революциях субординация. Что это значит опять
зависимость и что, "по его мнению, требовать от предпринимателя слепого
послушания, это значит вводить в предприятие бюрократию".
Бенни поговорил с ним о разнице между субординациею и бюрократиею и
увидал, что политический друг его и этой разницы не понимает и что с ним
гораздо удобнее шутить, чем сердиться на него или убеждать его. Он ему
рассказывал, что в революциях даже и расстреливают и вешают. Ничипоренко
удивился. Революционер, бросивший берега Албиона для того, чтобы быть
исполнителем Русской революции, теперь сам уже смеялся над тем человеком,
которого в Петербурге считали способнейшим Деятелем и мечтали послать в
Лондон для самоважнейших (как впоследствии оказалось, самых пустых)
негоциаций с Герценом. Теперь Бенни просто подтрунивал над этим важным
человеком и подстрекал его тем, что "важные дела", для которых его, Бенни,
вызывают назад, он не может назвать, потому что это запрещено ему его
"Старшим".
- Ну вот, и "Старшим"! Да это, может быть, черт, знает кто, этот
"Старший"?
- Это все равно: старшего надо слушаться.
- Как же вам, стало быть, если и палку поставят старшим, вы и палку
будете слушаться?
- И палку буду слушаться. Без этого ничего не идет.
- Фу, чертовщина какая!
Ничипоренко задумался: а может быть, и точно в революциях нужна
субординация? Может быть, и в самом; деле у всамдельных революционеров это
так? Желание быть всамдельным революционером диктовало Ничипоренке суровую
мысль, что он должен послушаться Бенни и ехать далее, но, с другой стороны,
вспомнив, что ведь собственно ни он и никто из русских революционеров еще
никакого своего революционного начальства не имеет, он находил, что ему
некому и повиноваться: Герцен далеко, а здесь, в России, все равны и
старшего никого нет.
- Нет, как вы хотите, а я не останусь, - отвечал Ничипоренко с самым
решительным видом.
Удовольствие возить "герценовского эмиссара" и ездить с предприятием
было так сильно в эти минуты в Ничипоренке, что он не слушал никаких доводов
и стоял на том, что, несмотря ни на субординацию и ни на какие революционные
законы, он все-таки едет назад; Бенни решительно потерял надежду отвязаться
от своего спутника: он указывал ему и на близость его родины от Орла и
советовал проехаться туда и навестить сестер, но ничего не помогало.
Ничипоренко твердил: "Что сестры! теперь: не до родства, а вы без меня бог
знает чего напутаете", и он ни на пядь не отставал от Бенни.
Тогда Артур Бенни просто бежал от Ничипоренко из гостиницы. Он вышел из
комнаты "по надобности царя Саула" и на Волховской улице, в Орле, заложил у
часовщика Керна свои карманные часы и с вырученными за них восемнадцатью
рублями бросился в отделение почтовых карет. Здесь он думал осведомиться,
сколько порожних мест есть в экипаже, который
ехать; а если его, Ничипоренко, назад не требуют, то значит высшая
революционная власть находит нужным, чтобы он, Ничипоренко, ехал вперед, и
он так уж и должен ехать вперед.
Такая речь крайне удивила Ничипоренко, вовсе не допускавшего мысли,
чтобы в революциях нужна была какая-нибудь субординация. Ничипоренко,
растерявшись несколько от этой неслыханной новости, сказал Бенни, что он не
понимает, зачем нужна в революциях субординация. Что это значит опять
зависимость и что, "по его мнению, требовать от предпринимателя слепого
послушания, это значит вводить в предприятие бюрократию".
Бенни поговорил с ним о разнице между субординациею и бюрократиею и
увидал, что политический друг его и этой разницы не понимает и что с ним
гораздо удобнее шутить, чем сердиться на него или убеждать его. Он ему
рассказывал, что в революциях даже и расстреливают и вешают. Ничипоренко
удивился. Революционер, бросивший берега Албиона для того, чтобы быть
исполнителем Русской революции, теперь сам уже смеялся над тем человеком,
которого в Петербурге считали способнейшим Деятелем и мечтали послать в
Лондон для самоважнейших (как впоследствии оказалось, самых пустых)
негоциаций с Герценом. Теперь Бенни просто подтрунивал над этим важным
человеком и подстрекал его тем, что "важные дела", для которых его, Бенни,
вызывают назад, он не может назвать, потому что это запрещено ему его
"Старшим".
- Ну вот, и "Старшим"! Да это, может быть, черт, знает кто, этот
"Старший"?
- Это все равно: старшего надо слушаться.
- Как же вам, стало быть, если и палку поставят старшим, вы и палку
будете слушаться?
- И палку буду слушаться. Без этого ничего не идет.
- Фу, чертовщина какая!
Ничипоренко задумался: а может быть, и точно в революциях нужна
субординация? Может быть, и в самом; деле у всамдельных революционеров это
так? Желание быть всамдельным революционером диктовало Ничипоренке суровую
мысль, что он должен послушаться Бенни и ехать далее, но, с другой стороны,
вспомнив, что ведь собственно ни он и никто из русских революционеров еще
никакого своего революционного начальства не имеет, он находил, что ему
некому и повиноваться: Герцен далеко, а здесь, в России, все равны и
старшего никого нет.
- Нет, как вы хотите, а я не останусь, - отвечал Ничипоренко с самым
решительным видом.
Удовольствие возить "герценовского эмиссара" и ездить с предприятием
было так сильно в эти минуты в Ничипоренке, что он не слушал никаких доводов
и стоял на том, что, несмотря ни на субординацию и ни на какие революционные
законы, он все-таки едет назад; Бенни решительно потерял надежду отвязаться
от своего спутника: он указывал ему и на близость его родины от Орла и
советовал проехаться туда и навестить сестер, но ничего не помогало.
Ничипоренко твердил: "Что сестры! теперь: не до родства, а вы без меня бог
знает чего напутаете", и он ни на пядь не отставал от Бенни.
Тогда Артур Бенни просто бежал от Ничипоренко из гостиницы. Он вышел из
комнаты "по надобности царя Саула" и на Волховской улице, в Орле, заложил у
часовщика Керна свои карманные часы и с вырученными за них восемнадцатью
рублями бросился в отделение почтовых карет. Здесь он думал осведомиться,
сколько порожних мест есть в экипаже, который