я с Герценом и объясниться насчет этих недоразумений;
но Герцен, имея твердые основания считать всякие объяснения поэта излишними,
отказался принять его.
- Вы это сами видели?
- Я присутствовал при этом. Ничипоренко спасовал и сказал:
- Ну, хорошо, пусть даже это будет и так, но это одна неаккуратность...
Очень многие хорошие люди с деньгами неаккуратны. Я говорю не об общей, не о
мещанской честности, а о честности абсолютной и, употребляя слово мы, говорю
от лица всех петербургских литераторов, со мною единомысленных.
Услышав это, дама очень резко отозвалась и о многих других литературных
кружках и, не обинуясь, назвала людей этих кружков невеждами. Ничипоренко
совсем вскипел и вступился за репутацию литераторов Петербурга. Он решился
подшибить даму сразу и притом подшибить как можно больнее и беспощаднее. Он
знал по слухам, что хозяйка, с которою он вел эти дебаты, очень любила и
уважала покойных московских профессоров Кудрявцева и Грановского и даже была
другом одного из них. Поэтому, чтобы уязвить ее как можно более, Ничипоренко
покусился на память этих двух покойников.
- Что же, - сказал он, - да что из того, что у нас невежды? Во-первых,
это еще неизвестно, невежды ли они или не невежды, потому что в том, что
следует знать для народного счастья, наши знают больше, чем ваши; а
во-вторых, теперь ведь сентименталов, вроде вашего Кудрявцева с Грановским,
только презирать можно.
- Как вы смели это сказать! Как вы смели заикнуться об этом в моем
присутствии, что этих людей можно презирать! - вскипела за своих друзей
хозяйка.
- А отчего же бы и не сказать? что же такого сделали эти ваши трутни?
Они конституции, может быть, какой-то добивались? да нам черт ли в ней, в
этой ихней конституции! Нам нужен народ, а они ничего не сделали для
народного дела.
- Они воспитали целые тысячи людей, из которых ни один не скажет такой
глупости, какую я сейчас слышала. Ничипоренко звонко захихикал.
- И все-таки - что же они сделали, эти люди? Говорить научили? да? -
запытал он.
- Они научили людей быть честными людьми.
- Честными!
Ничипоренко опять захихикал и начал, нимало не смущаясь, развивать ту
мысль, что такого рода честность, какую мог внушать Кудрявцев,
восторгавшийся целомудренными римскими матронами, или Грановский, веровавший
даже в жизнь за гробом, скорее вредна, чем полезна. - Вы в Москве о них
жалеете, а мы в Петербурге даже радуемся, что эти господа Грановские к
нашему времени убрались и поочистили место другим. Пусть их также беседуют
теперь на том свете с Пушкиным и целуют его ручку за Таню, которая раз
"другому отдана и будет век ему верна".
Читая этот монолог, Ничипоренко не замечал или и замечал, но не
придавал тому значения, что хозяйка, перед которою говорил он, менялась в
лице и, наконец, в неукротимом негодовании встала, a la Ristori (Подобно
Ристори (франц.).), протянула руку и молча указала ею на двери.
Видя, что он не трогается с места, она упавшим голосом проговорила:
"Вон! вон! сию минуту вон!" и с тем вместе сама, с нервными слезами на
глазах, выбежала, шатаясь, из своего кабинета.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Ничипоренке положительно не везло за Петербургом; не везло с ним и
из-за него и Артуру Бенни. Предприниматели были всего вторую неделю в дороге
и попали всего только во второй
но Герцен, имея твердые основания считать всякие объяснения поэта излишними,
отказался принять его.
- Вы это сами видели?
- Я присутствовал при этом. Ничипоренко спасовал и сказал:
- Ну, хорошо, пусть даже это будет и так, но это одна неаккуратность...
Очень многие хорошие люди с деньгами неаккуратны. Я говорю не об общей, не о
мещанской честности, а о честности абсолютной и, употребляя слово мы, говорю
от лица всех петербургских литераторов, со мною единомысленных.
Услышав это, дама очень резко отозвалась и о многих других литературных
кружках и, не обинуясь, назвала людей этих кружков невеждами. Ничипоренко
совсем вскипел и вступился за репутацию литераторов Петербурга. Он решился
подшибить даму сразу и притом подшибить как можно больнее и беспощаднее. Он
знал по слухам, что хозяйка, с которою он вел эти дебаты, очень любила и
уважала покойных московских профессоров Кудрявцева и Грановского и даже была
другом одного из них. Поэтому, чтобы уязвить ее как можно более, Ничипоренко
покусился на память этих двух покойников.
- Что же, - сказал он, - да что из того, что у нас невежды? Во-первых,
это еще неизвестно, невежды ли они или не невежды, потому что в том, что
следует знать для народного счастья, наши знают больше, чем ваши; а
во-вторых, теперь ведь сентименталов, вроде вашего Кудрявцева с Грановским,
только презирать можно.
- Как вы смели это сказать! Как вы смели заикнуться об этом в моем
присутствии, что этих людей можно презирать! - вскипела за своих друзей
хозяйка.
- А отчего же бы и не сказать? что же такого сделали эти ваши трутни?
Они конституции, может быть, какой-то добивались? да нам черт ли в ней, в
этой ихней конституции! Нам нужен народ, а они ничего не сделали для
народного дела.
- Они воспитали целые тысячи людей, из которых ни один не скажет такой
глупости, какую я сейчас слышала. Ничипоренко звонко захихикал.
- И все-таки - что же они сделали, эти люди? Говорить научили? да? -
запытал он.
- Они научили людей быть честными людьми.
- Честными!
Ничипоренко опять захихикал и начал, нимало не смущаясь, развивать ту
мысль, что такого рода честность, какую мог внушать Кудрявцев,
восторгавшийся целомудренными римскими матронами, или Грановский, веровавший
даже в жизнь за гробом, скорее вредна, чем полезна. - Вы в Москве о них
жалеете, а мы в Петербурге даже радуемся, что эти господа Грановские к
нашему времени убрались и поочистили место другим. Пусть их также беседуют
теперь на том свете с Пушкиным и целуют его ручку за Таню, которая раз
"другому отдана и будет век ему верна".
Читая этот монолог, Ничипоренко не замечал или и замечал, но не
придавал тому значения, что хозяйка, перед которою говорил он, менялась в
лице и, наконец, в неукротимом негодовании встала, a la Ristori (Подобно
Ристори (франц.).), протянула руку и молча указала ею на двери.
Видя, что он не трогается с места, она упавшим голосом проговорила:
"Вон! вон! сию минуту вон!" и с тем вместе сама, с нервными слезами на
глазах, выбежала, шатаясь, из своего кабинета.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Ничипоренке положительно не везло за Петербургом; не везло с ним и
из-за него и Артуру Бенни. Предприниматели были всего вторую неделю в дороге
и попали всего только во второй