риалы доставали.
Бенни, смотревший во все это время в свою записную книжечку, вместо
того чтобы отвечать Ничипоренке, спросил его: помнит ли он их маршрут? На
маршруте этом стояли Казань, Саратов, Царицын, Красный Яр и Астрахань.
Ничипоренко маршрут помнил, но забыл, что для совершения этого
путешествия нужны деньги; а предприниматели, поверив свою казну, нашли, что
она у обоих их составляет уже всего около тридцати рублей, с которыми
спуститься до Каспия и снова всплыть до Тверцы были совсем невозможно.
Положим, что, плывучи на пароходах в третьем классе и питаясь булками да
чаем, еще и можно было кое-как протащиться и с этими деньгами; но теперь у
Бенни рождался вопрос: чего же ради им плыть вниз? чего подниматься вверх,
когда ведь опять будет все то же самое: трактир, улица, извозчики, кабак да
сбор на церковь? А как сходиться с народом, - кто это знает? И притом немало
смущало Бенни, как это все скоро с ними кончается, - ужасно скоро!
Бенни сообщил свои опасения Ничипоренке, что везде, должно быть, будет
только то самое, что они уже видели, и что вряд ли стоит для этого тащиться
далее. Ничипоренко, к удивлению своего товарища, тотчас же согласился, что
нового и в самом деле ничего, пожалуй, не будет и что тащиться до Астрахани
им действительно нечего. Он советовал переменить маршрут, а именно: ехать по
железной дороге в Москву; повидаться с "московскою белою партиею" и потом
ехать в Полтавскую губернию, где жили родные Ничипоренки и где он надеялся
устроиться по акцизной части. Ничипоренко уверял Бенни, что малороссийский
народ больше развит и что им гораздо лучше начинать с Малороссии, где
сепаратисты примкнут к ним и пойдут с ними заодно.
Бенни уже ни на волос не верил Ничипоренке и слушал его только из
вежливости; но ему хотелось видеть и Москву, и Малороссию, и Ивана
Сергеевича Тургенева, которого он знал за границею и который тогда жил в
Орловской губернии в своем мценском имении, как раз на пути из Москвы в
Малороссию. А ко всему этому еще присоединилось то, что с тридцатью рублями
разъезжать было довольно трудно; а в Москве Ничипоренко обещал Бенни достать
много, много денег.
- Я, - говорил он, - там сейчас же присяду и напишу серьезную
корреспонденцию в "Экономический указатель" и смешную в "Искру", и у нас
будут деньги, а вы пишите что-нибудь из английской жизни, - я все пристрою.
Ничипоренко говорил все это с такою самоуверенностию, что всем
младенчески увлекавшийся Бенни опять ему доверился. Он согласился и ехать в
Москву и писать "что-нибудь из английской жизни". Ничипоренко тотчас же
пошел послать одному из своих знакомых в Москву депешу, чтобы его ждали
вместе с некоторым таинственным гостем, а Бенни, спустив своего спутника с
глаз, почувствовал неотразимую потребность сходить в тот дом, где
Ничипоренко вчера за обедом произвел вышерассказанный скандал, и извиниться
там за него и за себя перед хозяевами. На случай, если бы его не приняли,
Бенни приготовил небольшое письмецо и пошел; но его приняли, и даже приняли
очень радушно.
Бенни всегда с самым восторженным чувством вспоминал об удивившей его
русской мягкости, с которою его встретили хозяин и хозяйка этого дома после
столь свежей и столь нелепой истории.
- Судя по нравам Англии и даже Польши, - говорил Бенни, - я думал, что
меня или вовсе не
Бенни, смотревший во все это время в свою записную книжечку, вместо
того чтобы отвечать Ничипоренке, спросил его: помнит ли он их маршрут? На
маршруте этом стояли Казань, Саратов, Царицын, Красный Яр и Астрахань.
Ничипоренко маршрут помнил, но забыл, что для совершения этого
путешествия нужны деньги; а предприниматели, поверив свою казну, нашли, что
она у обоих их составляет уже всего около тридцати рублей, с которыми
спуститься до Каспия и снова всплыть до Тверцы были совсем невозможно.
Положим, что, плывучи на пароходах в третьем классе и питаясь булками да
чаем, еще и можно было кое-как протащиться и с этими деньгами; но теперь у
Бенни рождался вопрос: чего же ради им плыть вниз? чего подниматься вверх,
когда ведь опять будет все то же самое: трактир, улица, извозчики, кабак да
сбор на церковь? А как сходиться с народом, - кто это знает? И притом немало
смущало Бенни, как это все скоро с ними кончается, - ужасно скоро!
Бенни сообщил свои опасения Ничипоренке, что везде, должно быть, будет
только то самое, что они уже видели, и что вряд ли стоит для этого тащиться
далее. Ничипоренко, к удивлению своего товарища, тотчас же согласился, что
нового и в самом деле ничего, пожалуй, не будет и что тащиться до Астрахани
им действительно нечего. Он советовал переменить маршрут, а именно: ехать по
железной дороге в Москву; повидаться с "московскою белою партиею" и потом
ехать в Полтавскую губернию, где жили родные Ничипоренки и где он надеялся
устроиться по акцизной части. Ничипоренко уверял Бенни, что малороссийский
народ больше развит и что им гораздо лучше начинать с Малороссии, где
сепаратисты примкнут к ним и пойдут с ними заодно.
Бенни уже ни на волос не верил Ничипоренке и слушал его только из
вежливости; но ему хотелось видеть и Москву, и Малороссию, и Ивана
Сергеевича Тургенева, которого он знал за границею и который тогда жил в
Орловской губернии в своем мценском имении, как раз на пути из Москвы в
Малороссию. А ко всему этому еще присоединилось то, что с тридцатью рублями
разъезжать было довольно трудно; а в Москве Ничипоренко обещал Бенни достать
много, много денег.
- Я, - говорил он, - там сейчас же присяду и напишу серьезную
корреспонденцию в "Экономический указатель" и смешную в "Искру", и у нас
будут деньги, а вы пишите что-нибудь из английской жизни, - я все пристрою.
Ничипоренко говорил все это с такою самоуверенностию, что всем
младенчески увлекавшийся Бенни опять ему доверился. Он согласился и ехать в
Москву и писать "что-нибудь из английской жизни". Ничипоренко тотчас же
пошел послать одному из своих знакомых в Москву депешу, чтобы его ждали
вместе с некоторым таинственным гостем, а Бенни, спустив своего спутника с
глаз, почувствовал неотразимую потребность сходить в тот дом, где
Ничипоренко вчера за обедом произвел вышерассказанный скандал, и извиниться
там за него и за себя перед хозяевами. На случай, если бы его не приняли,
Бенни приготовил небольшое письмецо и пошел; но его приняли, и даже приняли
очень радушно.
Бенни всегда с самым восторженным чувством вспоминал об удивившей его
русской мягкости, с которою его встретили хозяин и хозяйка этого дома после
столь свежей и столь нелепой истории.
- Судя по нравам Англии и даже Польши, - говорил Бенни, - я думал, что
меня или вовсе не