, а она в тот же день, как его схоронили, села
работать и завела еще школу, чтобы даром бедных детей учить. Но только одно
хорошо, что хоть ты и говоришь, что с ними не знают, что делать, но и им
тоже повадки заводить что хотят не дают: ей школу скоро прикончили. И
заметь, она и тут тоже опять ничего не томилась и не жаловалась.
- Они закоренелые.
- То-то и есть! Что же с ними поделаешь, когда они такие беспечальные?
Ей школу прикрыли, а сна теперь всем людям чем только может услуживает, и
книжки детям раздает, и сама с ними садится где попало читать.
- И этого не надо позволять.
- И было непозволение, становой и из-за книжек приезжал, чтобы всем ее
книжкам повальный обыск сделать, но посмотрел книжечки и все ей оставил, да
еще начал и извиняться.
"Я, - говорит, - приказание исполнил, а мне самому совестно".
- Вон тебе как!
- Да еще что! Как она ему ответила, что не обижается, и руку свою
подала, так он у нее и руку поцеловал и говорит:
"Простите меня, вы праведница".
- А замуж она, стало быть, так уж и не пойдет?
- Мать ее спрашивала: не дала ли она обет, чтобы после смерти первого
жениха ни за какого другого не выходить? Она отвечала, что "обета не
давала". По-ихнему ведь тоже и обет давать будто не следует. Старуха
добивалась, что, может быть, она в разговорах покойнику обещалась ни за кого
не выходить? И этого, говорит, нет.
"Ну так, может быть, еще обрадуешь меня, выйдешь замуж?"
И на это тот же ответ:
"Не знаю, мама, но только не думаю".
"Отчего же?"
"Со мной, мама, жить очень трудно".
Сама так и созналась, что с нею жить - ад. А потом в день именин матери
такой дар поднесла, что говорит:
"Мамочка! я ваша! я сегодня, в ваш дань, решилась и подарила себя
служить вам и бедным людям. Я замуж не пойду"...
Так и остается и так и живет теперь вековушею. Вместо того, чтобы
народить своих детей да их в ласке нежить и им свой остаток капитала
передать, она собрала спять беспортошную детвору, да одевает их, да поет им
про лягушку на дорожке.
XVI
Собеседницы умолкли, - Марья Мартыновна, вероятно, наслаждалась
удовольствием, что довела до конца сказание, в котором ее главный враг,
Клавдинька, была опозорена; а Аичка не отзывалась - может быть, потому, что
опять куда-то перенеслась и о чем-то думала.
Это и подтвердилось.
После довольно продолжительной паузы она вздохнула и сказала:
- Как мне это все-таки, однако, удивительно!
- Что такое?
- Представьте, что я у себя точно такого же дурака знаю.
- Мужчину?
- Да, и очень интересный, а вот и в нем сидит точно такая же глупость.
- Что же, как он в своем поле уродует?
- То же самое, как и эта: ничего ему не нужно - ни вкусно есть, ни
носить красивое платье, и ничто на свете.
- И любовь женская не нужна?
- Представьте - тоже не нужна!
- Этого никогда быть не может! Это при каком хочешь положении из моды
не выходит!
- Нет, то-то и есть, что выходит!
- Ни за что не поверю!
- Да как же вы не верите, когда я вас уверяю!
- А я, моя дорогая, не верю. Мужчину женской фигурой всегда соблазнить
можно.
- А я вам, моя дешевая, говорю, что и не соблазните. Марья Мартыновна
как будто поперхнулась, но оправилась и договорила:
- Разумеется, мое время прошло.
- Хоть бы
работать и завела еще школу, чтобы даром бедных детей учить. Но только одно
хорошо, что хоть ты и говоришь, что с ними не знают, что делать, но и им
тоже повадки заводить что хотят не дают: ей школу скоро прикончили. И
заметь, она и тут тоже опять ничего не томилась и не жаловалась.
- Они закоренелые.
- То-то и есть! Что же с ними поделаешь, когда они такие беспечальные?
Ей школу прикрыли, а сна теперь всем людям чем только может услуживает, и
книжки детям раздает, и сама с ними садится где попало читать.
- И этого не надо позволять.
- И было непозволение, становой и из-за книжек приезжал, чтобы всем ее
книжкам повальный обыск сделать, но посмотрел книжечки и все ей оставил, да
еще начал и извиняться.
"Я, - говорит, - приказание исполнил, а мне самому совестно".
- Вон тебе как!
- Да еще что! Как она ему ответила, что не обижается, и руку свою
подала, так он у нее и руку поцеловал и говорит:
"Простите меня, вы праведница".
- А замуж она, стало быть, так уж и не пойдет?
- Мать ее спрашивала: не дала ли она обет, чтобы после смерти первого
жениха ни за какого другого не выходить? Она отвечала, что "обета не
давала". По-ихнему ведь тоже и обет давать будто не следует. Старуха
добивалась, что, может быть, она в разговорах покойнику обещалась ни за кого
не выходить? И этого, говорит, нет.
"Ну так, может быть, еще обрадуешь меня, выйдешь замуж?"
И на это тот же ответ:
"Не знаю, мама, но только не думаю".
"Отчего же?"
"Со мной, мама, жить очень трудно".
Сама так и созналась, что с нею жить - ад. А потом в день именин матери
такой дар поднесла, что говорит:
"Мамочка! я ваша! я сегодня, в ваш дань, решилась и подарила себя
служить вам и бедным людям. Я замуж не пойду"...
Так и остается и так и живет теперь вековушею. Вместо того, чтобы
народить своих детей да их в ласке нежить и им свой остаток капитала
передать, она собрала спять беспортошную детвору, да одевает их, да поет им
про лягушку на дорожке.
XVI
Собеседницы умолкли, - Марья Мартыновна, вероятно, наслаждалась
удовольствием, что довела до конца сказание, в котором ее главный враг,
Клавдинька, была опозорена; а Аичка не отзывалась - может быть, потому, что
опять куда-то перенеслась и о чем-то думала.
Это и подтвердилось.
После довольно продолжительной паузы она вздохнула и сказала:
- Как мне это все-таки, однако, удивительно!
- Что такое?
- Представьте, что я у себя точно такого же дурака знаю.
- Мужчину?
- Да, и очень интересный, а вот и в нем сидит точно такая же глупость.
- Что же, как он в своем поле уродует?
- То же самое, как и эта: ничего ему не нужно - ни вкусно есть, ни
носить красивое платье, и ничто на свете.
- И любовь женская не нужна?
- Представьте - тоже не нужна!
- Этого никогда быть не может! Это при каком хочешь положении из моды
не выходит!
- Нет, то-то и есть, что выходит!
- Ни за что не поверю!
- Да как же вы не верите, когда я вас уверяю!
- А я, моя дорогая, не верю. Мужчину женской фигурой всегда соблазнить
можно.
- А я вам, моя дешевая, говорю, что и не соблазните. Марья Мартыновна
как будто поперхнулась, но оправилась и договорила:
- Разумеется, мое время прошло.
- Хоть бы