был именно чрез то, что она - была брошена.
Старик говорит:
"Стало быть, постанов вопроса такой, что это, по-твоему, хорошо?"
"Не хорошо, - отвечает Клавдия, - но это такое, что вы должны простить,
потому что все это произошло через вас; оттого, что кто беспомощную бросает
- тот и виноват за нее".
"Где же это писано?"
А она сейчас было за евангелие, но он ее за руку:
"Оставь, - говорит".
"Нет, не оставлю, и если вы будете жестоки и потребуете, чтобы еще раз
так же ее оставить, то с нею может быть худшее".
"Что же, - спрашивает, - худшее?"
Она говорит:
"Вы это лучше знаете, что ожидает тех, кого вы сбиваете с честного
пути, а потом бросаете. Но вы знайте, что ваш сын теперь не в ваших руках".
"А в чьих же?"
"В тех руках, с кем вы не смеете спорить: Петя послушает не вас, а
того, кто не дозволил пускать соблазн в мир".
- "Так ты его бунтуешь?"
"Я не бунтую, - говорит Клавдия, - а я говорю, что - друг друга бросать
нельзя! От этого - страданье и грех. После этого Петруше нельзя будет жить с
чистой совестью, и я его убедила и еще буду убеждать, чтобы он почитал волю
небесного отца выше воли отца земного. А вы если не хотите слушать, что я
вам говорю о вечной жизни, то вы умрете вечной смертью".
И заговорила, заговорила, и так его пристрастила и умаяла, что он, как
рыба на удочке, рот раскрыл и отвечать не умеет.
А тут и Петруша стал за ней то же самое повторять, что его совесть три
года во всех местах мучила и теперь покою не дает и что он эту преступной
девушки вину на своей совести почитает и желает ее и свою жизнь исправить.
Тут Николай Иваныч стал губы кусать и вдруг говорит:
"А это ведь точно, пожалуй, можно и умереть, мы действительно все
грешные: зришь на молодую мамзель и сейчас свое исполняешь, как бы ее так
обратить, чтобы она завтра была уже не мамзель, а гут морген. Это - подлость
всей нашей увертюры; а Клавдя прямо идет! - и благословил сыну подзакониться
и вдруг даже мальчика их, своего внучка, очень любить стал и без стеснения
всем рекомендовать начал: "Вот это сын мой - европей, а это мой внук
подъевропник". Но Крутильда свою гордость выдержала и этого не перенесла,
взяла и за своего Альконса замуж вышла, а на Николая Иваныча векселя подала,
чтобы его в тюремное содержание.
- Вот эта хороший типун сделала, - отозвалась, засмеясь, Аичка.
- Да. Но Клавдинька дядю в тюрьму не допустила, - у матери уйму денег
выпросила: "Это, сказала, будет мне за приданое", и та за него заплатила, и
дом продали, а сами стали жить круглый год на фабрике. Так и теперь все
круглый год живут в этой щели, и Клавдиньке это очень нравится.
- И красота ее, стало быть, так там и вянет? - спросила Аичка.
- Разумеется, так у дуры все и завянет, но, однако, до сих пор еще
очень хороша, злодейка.
- А как же ее Ферштет?
- Ах, с ним оборот так еще всего чище!
- Вышла она за него или не вышла?
- Ничего не вышла!..
- Спятился?..
- Нет, он не спятился, а они оба себя один в другом превзошли, и потом
она его на тот свет и отправила.
- Каким же это, манером?
- Да никаким!
- Что же, однако, было?
- Да ничего и не было. "Мы, говорит, нашли, что нам не нужно на себя
никаких обязательств и иметь семью тоже не надобно". Решили остаться
друзьями по своей вере, и довольно с них.
-