отвечают:
"Что ты, батюшка! что ты!.. Какой Хам?"
А он даже трясется от злости и отвечает: "Хам - значит женщина!"
Маргарита Михайловна его перекрестила и говорит:
"Какая женщина?"
"Которая мне гадость сделала".
"Что сделала? какую гадость? Небось сказать нельзя?"
А он, как козел, головой замотал и в самом повелительном наклонении:
"Я, - говорит, - всем такой постанов вопроса даю: какая это фибза меня
разбудила и на постели у меня вот эту свою туфлю оставила?"
И показывает в руке мою туфель...
Ну, разумеется, всем смешно стало.
А я отвечаю:
"Это туфля моя, но надо знать, как она туда попала".
А он и не слушает.
"Это всякому, - говорит, - известно, как попадает".
А тут мальчишка Егорка, истопник, весь бледный, бежит и кричит:
"У нас в ванной кто-то чем-то с печки швыряется",
Пошли туда, а там в ванной в воде другая моя туфля плавает, а на печке
на краю проклятый кот сидит.
"Господи! - воскликнула я, - что же это! если все меня выживают, то мне
лучше самой уйти".
А Николай Иваныч поспешает:
"И сделай свою милость, уйди! У нас без тебя согласней будет", - и с
тем повернул меня лицом к зеркалу и говорит:
"Ведь ты только посмотрись на себя и сделай постанов вопроса: пристойно
ли тебе своими туфлями заигрывать!"
То есть, черт его знает, что он такое в своей пьяной беспамятности
понимал, а те дуры такое ко мне приложение приложили, что будто я и у него в
комнате и в ванной везде его преследую.
- А может быть, и в самом деле? - протянула Аичка.
- Полно, пожалуйста! Будто же я этак могла сделать, что вдруг одна моя
нога в комнате, а другая в ванной!.. Ведь это же и немыслимо так растерзать
себя! Но представь себе, что ведь старая дура обиделась и начала шептать:
"Я, - говорит, - никого не осуждаю, но для чего же это... непременно в
моем доме... и после посещения..."
Я и не вытерпела и с своей стороны фехтовальное жало ей в грудь
вонзила.
"Полно, - говорю, - пожалуйста, что такое ваш дом, да еще после
посещения!.. Проводили этакого посетителя так, что чуть его не выгнали", - и
рассказала, как Клавдия его просила их домом пренебречь, а опешить к людям
бедственным.
А Николаю Ивановичу это и за любо стало.
"Так, - говорит, - и следовало: чего он взаправду все здесь? Ему надо к
неурожайным полям ехать и большой урожай вымолить, для умножения хлебов. С
нашей сытостью ему взаправду и возиться бы стыдно".
Я отвечаю.
"Что же вы все мне - говорите про стыдное! Не я делаю что-то стыдное в
вашем доме... а поищите стыдного при себе ближе..."
А Николай Иваныч, как всегда, любит срывать свое зло на ком попало, и
вдруг кинулся на меня, как ястреб на цыпленка, и начал душить меня...
- Ах, боже мой! - пожалела Аичка.
- Да, да, да, - продолжала Марья Мартыновна. - Золовки у него меня даже
отнять не могли. Задушил бы, но Клавдия вошла и сказала: "Дядя, прочь!"
Совершенно как на пуделя крикнула. Он и оставил. Тогда Маргарита выносит из
спальни пятьсот рублей и говорит мне:
"Вот тут, Марья Мартыновна, пятьсот рублей от меня вам награждения, и
как вам угодно - хоть эти деньги за свою обиду примите, хоть на Николая
Иваныча жалуйтесь, но я, бог с вами, на вас не сержусь, и, если хотите
проститься с нами по-хорошему, я вам еще дам, но уходите".
"Я, - говорю, - жаловаться не пойду,
"Что ты, батюшка! что ты!.. Какой Хам?"
А он даже трясется от злости и отвечает: "Хам - значит женщина!"
Маргарита Михайловна его перекрестила и говорит:
"Какая женщина?"
"Которая мне гадость сделала".
"Что сделала? какую гадость? Небось сказать нельзя?"
А он, как козел, головой замотал и в самом повелительном наклонении:
"Я, - говорит, - всем такой постанов вопроса даю: какая это фибза меня
разбудила и на постели у меня вот эту свою туфлю оставила?"
И показывает в руке мою туфель...
Ну, разумеется, всем смешно стало.
А я отвечаю:
"Это туфля моя, но надо знать, как она туда попала".
А он и не слушает.
"Это всякому, - говорит, - известно, как попадает".
А тут мальчишка Егорка, истопник, весь бледный, бежит и кричит:
"У нас в ванной кто-то чем-то с печки швыряется",
Пошли туда, а там в ванной в воде другая моя туфля плавает, а на печке
на краю проклятый кот сидит.
"Господи! - воскликнула я, - что же это! если все меня выживают, то мне
лучше самой уйти".
А Николай Иваныч поспешает:
"И сделай свою милость, уйди! У нас без тебя согласней будет", - и с
тем повернул меня лицом к зеркалу и говорит:
"Ведь ты только посмотрись на себя и сделай постанов вопроса: пристойно
ли тебе своими туфлями заигрывать!"
То есть, черт его знает, что он такое в своей пьяной беспамятности
понимал, а те дуры такое ко мне приложение приложили, что будто я и у него в
комнате и в ванной везде его преследую.
- А может быть, и в самом деле? - протянула Аичка.
- Полно, пожалуйста! Будто же я этак могла сделать, что вдруг одна моя
нога в комнате, а другая в ванной!.. Ведь это же и немыслимо так растерзать
себя! Но представь себе, что ведь старая дура обиделась и начала шептать:
"Я, - говорит, - никого не осуждаю, но для чего же это... непременно в
моем доме... и после посещения..."
Я и не вытерпела и с своей стороны фехтовальное жало ей в грудь
вонзила.
"Полно, - говорю, - пожалуйста, что такое ваш дом, да еще после
посещения!.. Проводили этакого посетителя так, что чуть его не выгнали", - и
рассказала, как Клавдия его просила их домом пренебречь, а опешить к людям
бедственным.
А Николаю Ивановичу это и за любо стало.
"Так, - говорит, - и следовало: чего он взаправду все здесь? Ему надо к
неурожайным полям ехать и большой урожай вымолить, для умножения хлебов. С
нашей сытостью ему взаправду и возиться бы стыдно".
Я отвечаю.
"Что же вы все мне - говорите про стыдное! Не я делаю что-то стыдное в
вашем доме... а поищите стыдного при себе ближе..."
А Николай Иваныч, как всегда, любит срывать свое зло на ком попало, и
вдруг кинулся на меня, как ястреб на цыпленка, и начал душить меня...
- Ах, боже мой! - пожалела Аичка.
- Да, да, да, - продолжала Марья Мартыновна. - Золовки у него меня даже
отнять не могли. Задушил бы, но Клавдия вошла и сказала: "Дядя, прочь!"
Совершенно как на пуделя крикнула. Он и оставил. Тогда Маргарита выносит из
спальни пятьсот рублей и говорит мне:
"Вот тут, Марья Мартыновна, пятьсот рублей от меня вам награждения, и
как вам угодно - хоть эти деньги за свою обиду примите, хоть на Николая
Иваныча жалуйтесь, но я, бог с вами, на вас не сержусь, и, если хотите
проститься с нами по-хорошему, я вам еще дам, но уходите".
"Я, - говорю, - жаловаться не пойду,