кажет: "господь простит".
"Простое, мама, во всех случаях всегда самое лучшее".
"Да, он тебя и крестил, он пусть и перевенчает. А Мартыниха пусть к нам
и не приходит, чтобы никаких выдающихся затей от нее больше не было".
Вот что было выходило мне за мои хлопоты, но дело решилось иначе, и
совсем неожиданно.
- Кто же его решил? - спросила Аичка.
- Кошка, да я немножко, - продолжала Марья Мартыновна.
Но Клавдинька, к чести ее приписать, и в конце опять за меня
заступилась, стала просить, чтобы меня какою-нибудь выдающеюся прислугою в
доме оставили.
Старуха ей отвечает:
"Изволь, и хотя мне это неприятно, но для тебя я ее оставлю".
Но во мне уж сердце закипело.
"Нет уж, - думаю я, - голубушки, я и без вас проживу: я
птичка-невеличка, но горда, как самый горделивый зверь, и у меня кроме вас
по городу много знакомства есть, - я в услужение лакейкой никуда не
пойду..." И честное тебе слово даю, что я в ту же минуту хотела потихоньку
от них, не прощаясь, со двора сойти, потому что я, ей-богу, как зверь,
горда; но вообрази же ты себе, что это не вышло. Ко всему этому случаю
подпал еще другой, который и задержал. Пока я стояла на стуле и, на столе
взгромоздившись, слушала их советы, жирный кот разыгрался, подхватил мои
войлочные туфли, которые я на полу оставила, и начал, мерзавец, швырять их
лапой по всему полу.
От этакого пустяка меня просто ужас обхватил: заденет, думаю, мерзавец,
туфлею за какое-нибудь легкое стуло или табуретку и загремит, и они тогда
сейчас сюда взойдут, и какова я им покажусь на своей каланче? куда мне тогда
и глаза девать и что выдумать и сказать: зачем я это в здешнем месте,
вскочивши на стол, случилась?
Снялась я с великим страхом, чтоб не упасть, и стала кругом на полу
ползать - туфли свои искать. Ползла, ползла, весь пол выползла, а туфлей не
нашла. А между тем страх боюсь, что теперь мать с дочерью совсем поладили и
сейчас выйдут и увидят, что меня нет на том диване, где я спала. И как тогда
мне при них да через Николая Иваныча комнаты идти? Что подумать могут?
Бросилась я без туфлей бежать и вернулась на свое место благополучно.
Николай Иваныч без воротничков спит, и не храпит, и не ворочается; а я в
одних чулках легла на диван и только что притворилась, что будто сплю, как
Маргарита с дочерью и взаправду входят.
XIV
Маргарита Михайловна спокойным голосом с прохладою велит, чтобы все
лампы зажечь и чай подавать, и стала всех будить к чаю, а как ко мне
подошла, я говорю:
"Я сейчас сама встану", и начинаю туфли искать.
А она, как на грех, спрашивает:
"Что ты ищешь?"
"Туфли ищу".
"Где же ты их приставила?"
"На мне они были, на нотах".
"Куда же они с ног могли деться?"
"И сама не знаю".
"Жених, что ли, приходил тебя разувать, - так ведь
это только на святках бывает".
"Нет, - я говорю, - женихи ко мне не ходят, а это,
быть может, надсмешка".
"Ну, вот еще! Кто будет надсмехаться? Ищите, пожалуйста, все
Мартыновнины туфли!"
И что это ей за неотступная забота припала искать - уж и не понимаю. А
в это самое время, как на грех, вдруг Николай Иваныч выбегает в трех
волнениях из своих комнат и, должно быть, еще не проспавшись или в испуге,
кричит:
"У-е-ля хам? У-е-ля хам?"
Золовки ему
"Простое, мама, во всех случаях всегда самое лучшее".
"Да, он тебя и крестил, он пусть и перевенчает. А Мартыниха пусть к нам
и не приходит, чтобы никаких выдающихся затей от нее больше не было".
Вот что было выходило мне за мои хлопоты, но дело решилось иначе, и
совсем неожиданно.
- Кто же его решил? - спросила Аичка.
- Кошка, да я немножко, - продолжала Марья Мартыновна.
Но Клавдинька, к чести ее приписать, и в конце опять за меня
заступилась, стала просить, чтобы меня какою-нибудь выдающеюся прислугою в
доме оставили.
Старуха ей отвечает:
"Изволь, и хотя мне это неприятно, но для тебя я ее оставлю".
Но во мне уж сердце закипело.
"Нет уж, - думаю я, - голубушки, я и без вас проживу: я
птичка-невеличка, но горда, как самый горделивый зверь, и у меня кроме вас
по городу много знакомства есть, - я в услужение лакейкой никуда не
пойду..." И честное тебе слово даю, что я в ту же минуту хотела потихоньку
от них, не прощаясь, со двора сойти, потому что я, ей-богу, как зверь,
горда; но вообрази же ты себе, что это не вышло. Ко всему этому случаю
подпал еще другой, который и задержал. Пока я стояла на стуле и, на столе
взгромоздившись, слушала их советы, жирный кот разыгрался, подхватил мои
войлочные туфли, которые я на полу оставила, и начал, мерзавец, швырять их
лапой по всему полу.
От этакого пустяка меня просто ужас обхватил: заденет, думаю, мерзавец,
туфлею за какое-нибудь легкое стуло или табуретку и загремит, и они тогда
сейчас сюда взойдут, и какова я им покажусь на своей каланче? куда мне тогда
и глаза девать и что выдумать и сказать: зачем я это в здешнем месте,
вскочивши на стол, случилась?
Снялась я с великим страхом, чтоб не упасть, и стала кругом на полу
ползать - туфли свои искать. Ползла, ползла, весь пол выползла, а туфлей не
нашла. А между тем страх боюсь, что теперь мать с дочерью совсем поладили и
сейчас выйдут и увидят, что меня нет на том диване, где я спала. И как тогда
мне при них да через Николая Иваныча комнаты идти? Что подумать могут?
Бросилась я без туфлей бежать и вернулась на свое место благополучно.
Николай Иваныч без воротничков спит, и не храпит, и не ворочается; а я в
одних чулках легла на диван и только что притворилась, что будто сплю, как
Маргарита с дочерью и взаправду входят.
XIV
Маргарита Михайловна спокойным голосом с прохладою велит, чтобы все
лампы зажечь и чай подавать, и стала всех будить к чаю, а как ко мне
подошла, я говорю:
"Я сейчас сама встану", и начинаю туфли искать.
А она, как на грех, спрашивает:
"Что ты ищешь?"
"Туфли ищу".
"Где же ты их приставила?"
"На мне они были, на нотах".
"Куда же они с ног могли деться?"
"И сама не знаю".
"Жених, что ли, приходил тебя разувать, - так ведь
это только на святках бывает".
"Нет, - я говорю, - женихи ко мне не ходят, а это,
быть может, надсмешка".
"Ну, вот еще! Кто будет надсмехаться? Ищите, пожалуйста, все
Мартыновнины туфли!"
И что это ей за неотступная забота припала искать - уж и не понимаю. А
в это самое время, как на грех, вдруг Николай Иваныч выбегает в трех
волнениях из своих комнат и, должно быть, еще не проспавшись или в испуге,
кричит:
"У-е-ля хам? У-е-ля хам?"
Золовки ему