дрогнул, и стали креститься, и уж как попрут,
то уж никто друг друга и жалеть не стал, - но все как дикий табун толпучкою
один другого задавить хотят... Раздался такой стон и писк, что просто
сказать, как будто бы все люди озверели и друг друга задушить хотят!
Помощник уж не может и кричать больше, а только стонет: "Что за изверги
христианства! - Что за скоты без разума и без жалости!" А городовые
пустились было в рубкопашную, но вдруг протиснулись откуда-то эти тамошние
бургонские рожи - эти басомпьеры, - те, которые про спящих дев говорили, - и
враз смяли всех - и городовых и ожидателей! Так и смяли! Обхватили его, и
прут прямо к каким знают каретам, и кричат: "Сюда, сюда!" - и даже, я слышу,
Степеневых называют, а меж тем в чью-то не в нашу карету его усадили и
повезли.
Я стала кричать:
"Позвольте! ведь это немыслимо - это... не от Степеневых карета.... у
нас Мирон-кучер называется!"
А меж тем его обманом усадили в другую карету, с той самой старушкой, с
моей-то с благочестивой попутчицей, у которой все в вифлиемции, и увезли к
ней!
Аичка вмешалась и сказала:
- Что же - это так и следовало.
- Почему?
- У нее больные, а у вас нет.
Мартыновна не стала спорить и продолжала:
- Я к помощнику, говорю:
"Помилуйте, господин полковник, что же это за беспорядок!"
А он еще на меня:
"Вам, - говорит, - еще что такое сделали? Язычница! вы больше всех
лезли. Что вам на любимую мозоль, что ли, кто наступил? Вот аптека, купите
себе пластырю".
"Не в аптеке, - говорю, - дело, а в том, что мне была назначена первая
ажидация, а ее нет".
"Чего же вы ее не ухватили - ажидацию-то?"
"Я бы ухватила, а от полиции порядка не было - вы видели, что мне и
подойти было немыслимо, у меня выхватили..."
"Что у вас выхватили?"
"Отсунули меня..."
"А у вас ничего не украдено?"
"Нет, не украдено, а сделан обман ажидации",
А он на это рукою махнул.
"Экая важность! - говорит, - это и часто бывает".
И больше никакого внимания.
"Ну вас, - говорит, - совсем, отстаньте".
Я к Николаю Иванычу, который в карете уселся, и говорю ему:
"Что же здесь будем стоять, надо за ними резво гнаться и взять хоть со
второй ажидации".
Он отвечает, что ему все равно, а Мирошка сейчас же спорить:
"Гнаться, - говорит, - нельзя".
"Да ведь вот еще их видно на мосту. Поезжай за ними, и ты их сейчас
догонишь".
"Мне нельзя гнаться".
"Отчего это нельзя? Ты ведь всегдашний грубец и искусный ответчик".
"То-то и есть, - говорит, - что я ответчик: я и буду в ответе; ты
будешь в карете сидеть, а меня за это формально с козел снимут да в полиции
за клин посадят. Во всею мочь гнать не позволено".
"Отчего же за ними вон в чьей-то карете как резво едут?"
"Оттого, что там лошади не такие",
"Ну, а наши какие? Чем хуже?"
"Не хуже, а те - аглицкие тарабахи, а наши - тамбовские фетюки: это
разница!"
"Да уж ты известный ответчик, на все ответишь, а просто их кучер лучше
умеет править".
"Отчего же ему не уметь править, когда ему их экономка при всех здесь
целый флакон вишневой пунцовки дала выпить, а мне дома даже поклеванник с
чаем не дали долить".
"Ступай и ты так поспешно, как он, тогда и я тебе дома цельную бутылку
пунцовки дам".
"Ну, - говорит, - в таком разе формально садись скорей".
то уж никто друг друга и жалеть не стал, - но все как дикий табун толпучкою
один другого задавить хотят... Раздался такой стон и писк, что просто
сказать, как будто бы все люди озверели и друг друга задушить хотят!
Помощник уж не может и кричать больше, а только стонет: "Что за изверги
христианства! - Что за скоты без разума и без жалости!" А городовые
пустились было в рубкопашную, но вдруг протиснулись откуда-то эти тамошние
бургонские рожи - эти басомпьеры, - те, которые про спящих дев говорили, - и
враз смяли всех - и городовых и ожидателей! Так и смяли! Обхватили его, и
прут прямо к каким знают каретам, и кричат: "Сюда, сюда!" - и даже, я слышу,
Степеневых называют, а меж тем в чью-то не в нашу карету его усадили и
повезли.
Я стала кричать:
"Позвольте! ведь это немыслимо - это... не от Степеневых карета.... у
нас Мирон-кучер называется!"
А меж тем его обманом усадили в другую карету, с той самой старушкой, с
моей-то с благочестивой попутчицей, у которой все в вифлиемции, и увезли к
ней!
Аичка вмешалась и сказала:
- Что же - это так и следовало.
- Почему?
- У нее больные, а у вас нет.
Мартыновна не стала спорить и продолжала:
- Я к помощнику, говорю:
"Помилуйте, господин полковник, что же это за беспорядок!"
А он еще на меня:
"Вам, - говорит, - еще что такое сделали? Язычница! вы больше всех
лезли. Что вам на любимую мозоль, что ли, кто наступил? Вот аптека, купите
себе пластырю".
"Не в аптеке, - говорю, - дело, а в том, что мне была назначена первая
ажидация, а ее нет".
"Чего же вы ее не ухватили - ажидацию-то?"
"Я бы ухватила, а от полиции порядка не было - вы видели, что мне и
подойти было немыслимо, у меня выхватили..."
"Что у вас выхватили?"
"Отсунули меня..."
"А у вас ничего не украдено?"
"Нет, не украдено, а сделан обман ажидации",
А он на это рукою махнул.
"Экая важность! - говорит, - это и часто бывает".
И больше никакого внимания.
"Ну вас, - говорит, - совсем, отстаньте".
Я к Николаю Иванычу, который в карете уселся, и говорю ему:
"Что же здесь будем стоять, надо за ними резво гнаться и взять хоть со
второй ажидации".
Он отвечает, что ему все равно, а Мирошка сейчас же спорить:
"Гнаться, - говорит, - нельзя".
"Да ведь вот еще их видно на мосту. Поезжай за ними, и ты их сейчас
догонишь".
"Мне нельзя гнаться".
"Отчего это нельзя? Ты ведь всегдашний грубец и искусный ответчик".
"То-то и есть, - говорит, - что я ответчик: я и буду в ответе; ты
будешь в карете сидеть, а меня за это формально с козел снимут да в полиции
за клин посадят. Во всею мочь гнать не позволено".
"Отчего же за ними вон в чьей-то карете как резво едут?"
"Оттого, что там лошади не такие",
"Ну, а наши какие? Чем хуже?"
"Не хуже, а те - аглицкие тарабахи, а наши - тамбовские фетюки: это
разница!"
"Да уж ты известный ответчик, на все ответишь, а просто их кучер лучше
умеет править".
"Отчего же ему не уметь править, когда ему их экономка при всех здесь
целый флакон вишневой пунцовки дала выпить, а мне дома даже поклеванник с
чаем не дали долить".
"Ступай и ты так поспешно, как он, тогда и я тебе дома цельную бутылку
пунцовки дам".
"Ну, - говорит, - в таком разе формально садись скорей".