она не выкинула чего-нибудь выдающегося".
Маргарита Михайловна сказала ей:
"Ты же, Клавдюша, пожалуйста, нынче куда-нибудь не уйди".
Она отвечает:
"Полноте, мама, зачем же я буду уходить, если это вам неприятно",
"Да ведь ты ни во что не веришь?"
"Кто это вам, мамочка, такие нелепости наговорил, и зачем вы им
верите!"
А та обрадовалась:
"Нет, в самом деле ты во что-нибудь веруешь?"
"Конечно, мама, верую".
"Во что же ты веруешь?"
"Что есть бог, и что на земле жил Иисус Христос, и что должно жить так,
как учит его евангелие",
"Ты это истинно веришь - не лжешь?"
"Я никогда - не лгу, - мама",
"А побожись!"
"Я, мама, не божусь; евангелие ведь не позволяет божиться".
Я вмешалась и говорю:
"Отчего же не побожиться для спокойствия матери?"
Они мне ни слова; а та ее уже целует с радости и твердит:
"Она никогда не лжет, я ей и так верю, а это вот вы все хотите, чтобы я
ей не верила".
"Что вы, что вы! - говорю я, - во что вы хотите, я во все верю!"
А сама думаю: вот при нем вся ее вера на поверке окажется. А теперь с
ней разводов разводить нечего, и я бросилась опять к Мирону "посмотреть, как
он запрягает, а он уже запрег и подает, но сам в простом армяке.
Я зашумела:
"Что же ты не надел армяк с выпухолью?"
А он отвечает:
"Садись, садись, не твое дело: выпухоль только зимой полагается".
Вижу его, что он злой-презлой.
Николай Иваныч сел смирно со мною в карету, а две дамы дома остались,
чтобы нас встретить, а между тем с нами начались такие выдающиеся
приключения, что превзошли все, что было у Исава с Яковом.
- Что же это случилось? - воскликнула Аичка.
- Отхватили у нас самое выдающееся первое благословение.
- Каким же это манером?
- А вот это и есть Моисей Картоныч!
VIII
Приехали мы с Николаем Иванычем в карете - он со всеми
принадлежностями, с ктиторской медалью на шее и с иностранным орденом за
шахово подношение, а я одета по обыкновению, как следует, скромно, ничего
выдающегося, но чисто и пристойно. А народу совокупилась непроходимая куча,
и стоит несколько карет с ажидацией, и на простых лошадях и на стриженых, -
на козлах брумы с хлопальными арапниками, и полицейские со всеми в
рубкопашню бросаются - хотят всех по ранжиру ставить, но не могут.
Помощник пристава тут же, как встрепанный воробей, подпрыгивает и
уговаривает публику:
"Господа! не безобразьте!.. все увидите. Для чего невоспитанность!"
Я думаю, вот этот образованный! и подхожу к нему и прошу, чтобы велел
нашу карету впереди других поставить, потому что нам назначена первая
ажидация; но он хоть бы что!.. на все мои убедительные слова и внимания не
обратил, а только все топорщится воробьем и твердит: "Что за изверги
христианства! Что за свинская невоспитанность!" А я вдруг замечаю, что здесь
же в толпучке собрались все мои третьеводнишние знакомые, с которыми я назад
ехала, и особенно та благочестивая старушка, у которой весь дом от
вифлиемции болен, и я ей все рассказывала.
"Вот и. вы, - говорит, - здесь?"
"Как же, - отвечаю я, - здесь; к нам ведь к первым обещано".
"Вы ведь от Степеневых, кажется?"
"Да, - отвечаю, - я от Степеневых, - в их карете, - Мирон-кучер".
"Ах! - говорит, - Мирон-кучер..."
А тут весь народ вдруг вз
Маргарита Михайловна сказала ей:
"Ты же, Клавдюша, пожалуйста, нынче куда-нибудь не уйди".
Она отвечает:
"Полноте, мама, зачем же я буду уходить, если это вам неприятно",
"Да ведь ты ни во что не веришь?"
"Кто это вам, мамочка, такие нелепости наговорил, и зачем вы им
верите!"
А та обрадовалась:
"Нет, в самом деле ты во что-нибудь веруешь?"
"Конечно, мама, верую".
"Во что же ты веруешь?"
"Что есть бог, и что на земле жил Иисус Христос, и что должно жить так,
как учит его евангелие",
"Ты это истинно веришь - не лжешь?"
"Я никогда - не лгу, - мама",
"А побожись!"
"Я, мама, не божусь; евангелие ведь не позволяет божиться".
Я вмешалась и говорю:
"Отчего же не побожиться для спокойствия матери?"
Они мне ни слова; а та ее уже целует с радости и твердит:
"Она никогда не лжет, я ей и так верю, а это вот вы все хотите, чтобы я
ей не верила".
"Что вы, что вы! - говорю я, - во что вы хотите, я во все верю!"
А сама думаю: вот при нем вся ее вера на поверке окажется. А теперь с
ней разводов разводить нечего, и я бросилась опять к Мирону "посмотреть, как
он запрягает, а он уже запрег и подает, но сам в простом армяке.
Я зашумела:
"Что же ты не надел армяк с выпухолью?"
А он отвечает:
"Садись, садись, не твое дело: выпухоль только зимой полагается".
Вижу его, что он злой-презлой.
Николай Иваныч сел смирно со мною в карету, а две дамы дома остались,
чтобы нас встретить, а между тем с нами начались такие выдающиеся
приключения, что превзошли все, что было у Исава с Яковом.
- Что же это случилось? - воскликнула Аичка.
- Отхватили у нас самое выдающееся первое благословение.
- Каким же это манером?
- А вот это и есть Моисей Картоныч!
VIII
Приехали мы с Николаем Иванычем в карете - он со всеми
принадлежностями, с ктиторской медалью на шее и с иностранным орденом за
шахово подношение, а я одета по обыкновению, как следует, скромно, ничего
выдающегося, но чисто и пристойно. А народу совокупилась непроходимая куча,
и стоит несколько карет с ажидацией, и на простых лошадях и на стриженых, -
на козлах брумы с хлопальными арапниками, и полицейские со всеми в
рубкопашню бросаются - хотят всех по ранжиру ставить, но не могут.
Помощник пристава тут же, как встрепанный воробей, подпрыгивает и
уговаривает публику:
"Господа! не безобразьте!.. все увидите. Для чего невоспитанность!"
Я думаю, вот этот образованный! и подхожу к нему и прошу, чтобы велел
нашу карету впереди других поставить, потому что нам назначена первая
ажидация; но он хоть бы что!.. на все мои убедительные слова и внимания не
обратил, а только все топорщится воробьем и твердит: "Что за изверги
христианства! Что за свинская невоспитанность!" А я вдруг замечаю, что здесь
же в толпучке собрались все мои третьеводнишние знакомые, с которыми я назад
ехала, и особенно та благочестивая старушка, у которой весь дом от
вифлиемции болен, и я ей все рассказывала.
"Вот и. вы, - говорит, - здесь?"
"Как же, - отвечаю я, - здесь; к нам ведь к первым обещано".
"Вы ведь от Степеневых, кажется?"
"Да, - отвечаю, - я от Степеневых, - в их карете, - Мирон-кучер".
"Ах! - говорит, - Мирон-кучер..."
А тут весь народ вдруг вз