за ними следом, и опять нам в третий раз
та же самая удача, потому что Николай Иваныч с орденами и со всеми своими
принадлежностями нейдет на вид, а прячется, а меня в моем простом виде все
прочь оттирают.. А в конце концов Николай Иваныч говорит:
"Ну, уж теперь типун! я не намерен больше позади всех в свите
следовать. Ты сиди здесь и езди, а я хочу".
И с этим все свои принадлежности снимает и в карман прячет.
Я говорю:
"Помилуйте, как же я одна останусь?.. Это немыслимо..."
А он вдруг дерзкий стал и отвечает:
"А вот ты и размышляй о том, что мыслимо, а что не мыслимо, а я в
трактире хоть водки выпью и закушу миногой".
"Так вот, - говорю, - и подождите же, богу помолитесь натощак, а тогда
кушайте; там все уже приготовлено, не только миноги, а и всякая рыба, и
потроха выдающиеся, и прочие принадлежности".
Он меня даже к черту послал.
"Очень мне нужно! - говорит. - Не видал я, поди, твои потроха
выдающиеся!" - и вместо того, чтобы забежать в трактир, сел на извозчика, да
и совсем уехал.
Тут я даже заплакала. Много я в моей жизни низостей от людей видела, но
этакой выдающейся подлости, чтобы так и силом оттирать, и обманно чужим
именем к себе завлекать, и, запихнувши в карету, увозить этого я еще и не
воображала.
В отчаянии рассказала это другим, как это сделано, а другие и не
удивляются, говорят:
"Вы не огорчайтесь, это с ним так часто делают".
А как только он вышел, так смотрю - эти же самые, которые так хорошо
говорили, сами же в моих глазах, как тигры, рванулись и в четвертый раз
подхватили его, запихнули в - карету и повезли.
Я просто залилась слезами и кричу Мирошке:
"Мирон, батюшка, да имей же хоть ты бога в сердце своем, бей ты своих
фетюков без жалости, чтобы мне хоть на пятую ажидацию шибче всех подскочить,
и не давай другим ходу! Я тебе две пунцовки, дам".
Мирон отвечает: "Хорошо! Формально дам ходу!" И так нахлестал фетюков
во всю силу, что они понеслись шибче тарабахов, и в одном месте старушонку с
ног сшибли, да скорей в сторону, да боковым переулком - опять догнали, и как
передняя карета стала подворачивать, Мирон ей наперерез и что-то враз им и
обломал... Так зацепил, что чужая карета набок, а наша только завизжала.
Кучера стали ругаться.
Городовые наших лошадей сгребли под уздицы и Миронов адрес стали
записывать.
А он уж опять выходит, но тут я скорей дверцы настежь и прямо к нему.
"Так и так, - говорю, - что же вы изволили нам обещать к купцам
Степеневым... Они люди выдающиеся, и с самого утра у них всеобщая ажидация".
А он на меня смотрит, как голубок в усталости или в большом изумлении,
и говорит:
"Ну так что ж такое? Ведь я уже сегодня у Степеневых был".
"Когда же? - говорю, - Помилуйте! Нет, вы еще не были".
Он вынул книжку, поглядел и удостоверяется:
"Степеневы?"
"Да-с".
"Купцы?"
"Выдающиеся купцы".
"Да, вот они... выдающиеся... Они у меня и зачеркнуты... В книжечке их
имя зачеркнуто. Значит, я у Степеневых был".
"Нет, - говорю, - помилуйте. Это немыслимо, Я от вас ни на минуту не
отстаю с самого утра".
"Да я у самых первых у Степеневых был. И семейство помню: старушка
такая в темном платочке меня к ним возила".
Я догадалась, кто эта старушка! Это та, перед которой я о выдающейся
фамилии Степеневых говорила.
та же самая удача, потому что Николай Иваныч с орденами и со всеми своими
принадлежностями нейдет на вид, а прячется, а меня в моем простом виде все
прочь оттирают.. А в конце концов Николай Иваныч говорит:
"Ну, уж теперь типун! я не намерен больше позади всех в свите
следовать. Ты сиди здесь и езди, а я хочу".
И с этим все свои принадлежности снимает и в карман прячет.
Я говорю:
"Помилуйте, как же я одна останусь?.. Это немыслимо..."
А он вдруг дерзкий стал и отвечает:
"А вот ты и размышляй о том, что мыслимо, а что не мыслимо, а я в
трактире хоть водки выпью и закушу миногой".
"Так вот, - говорю, - и подождите же, богу помолитесь натощак, а тогда
кушайте; там все уже приготовлено, не только миноги, а и всякая рыба, и
потроха выдающиеся, и прочие принадлежности".
Он меня даже к черту послал.
"Очень мне нужно! - говорит. - Не видал я, поди, твои потроха
выдающиеся!" - и вместо того, чтобы забежать в трактир, сел на извозчика, да
и совсем уехал.
Тут я даже заплакала. Много я в моей жизни низостей от людей видела, но
этакой выдающейся подлости, чтобы так и силом оттирать, и обманно чужим
именем к себе завлекать, и, запихнувши в карету, увозить этого я еще и не
воображала.
В отчаянии рассказала это другим, как это сделано, а другие и не
удивляются, говорят:
"Вы не огорчайтесь, это с ним так часто делают".
А как только он вышел, так смотрю - эти же самые, которые так хорошо
говорили, сами же в моих глазах, как тигры, рванулись и в четвертый раз
подхватили его, запихнули в - карету и повезли.
Я просто залилась слезами и кричу Мирошке:
"Мирон, батюшка, да имей же хоть ты бога в сердце своем, бей ты своих
фетюков без жалости, чтобы мне хоть на пятую ажидацию шибче всех подскочить,
и не давай другим ходу! Я тебе две пунцовки, дам".
Мирон отвечает: "Хорошо! Формально дам ходу!" И так нахлестал фетюков
во всю силу, что они понеслись шибче тарабахов, и в одном месте старушонку с
ног сшибли, да скорей в сторону, да боковым переулком - опять догнали, и как
передняя карета стала подворачивать, Мирон ей наперерез и что-то враз им и
обломал... Так зацепил, что чужая карета набок, а наша только завизжала.
Кучера стали ругаться.
Городовые наших лошадей сгребли под уздицы и Миронов адрес стали
записывать.
А он уж опять выходит, но тут я скорей дверцы настежь и прямо к нему.
"Так и так, - говорю, - что же вы изволили нам обещать к купцам
Степеневым... Они люди выдающиеся, и с самого утра у них всеобщая ажидация".
А он на меня смотрит, как голубок в усталости или в большом изумлении,
и говорит:
"Ну так что ж такое? Ведь я уже сегодня у Степеневых был".
"Когда же? - говорю, - Помилуйте! Нет, вы еще не были".
Он вынул книжку, поглядел и удостоверяется:
"Степеневы?"
"Да-с".
"Купцы?"
"Выдающиеся купцы".
"Да, вот они... выдающиеся... Они у меня и зачеркнуты... В книжечке их
имя зачеркнуто. Значит, я у Степеневых был".
"Нет, - говорю, - помилуйте. Это немыслимо, Я от вас ни на минуту не
отстаю с самого утра".
"Да я у самых первых у Степеневых был. И семейство помню: старушка
такая в темном платочке меня к ним возила".
Я догадалась, кто эта старушка! Это та, перед которой я о выдающейся
фамилии Степеневых говорила.