Села я опять в карету, и погнали. Мирон поспевает:
куда они на тарабахах, туда и мы на своих фетюках, не отстаем; но чуть
я в окно выгляну - все мне кажется, будто все кареты, которые едут, - это
все с ажидацией. Семь карет я насчитала, а в восьмой увидала - две дамы
сидят, и закричала им:
"Отстаньте, пожалуйста, - это моя ажидация!"
А Николай Иванович вдруг рванул меня сзади изо всей силы, чтобы я села"
и давленным, злым голосом шипит:
"Не смейте так орать! мне стыдно!"
Я говорю:
"Помилуйте! какой с бесстыжей толпучкой стыд!"
А он отвечает:
"Это не толпучка, а моя знакомая блондинка; она мне может через одно
лицо самый неприятный постанов вопроса сделать".
И опять так меня рванул, что платье затрещало, и я его с сердцов по
руке, а по дверцам локтем, да и вышибла стекло так, что оно зазвонило
вдребезги.
К нам сейчас подскочил городовой и говорит:
"Позвольте узнать, что за насилие? О чем эта дама шумят?"
Николай Иваныч, спасибо, ловко нашелся:
"Оставь, - говорит, - нас: эта дама не в своем уме, я ее везу в
сумасшедший дом на свидетельство".
Городовой говорит:
"В таком разе проследуйте!"
Опять погнались, я о тут как раз впоперек погребальный процесс: как
назло, какого-то полкового мертвеца с парадом хоронить везут, - духовенства
много выступает - все по парам друг за другом, в линию, архирей позади, а
потом гроб везут; солдаты протяжно тащатся, и две пушки всем вслед волокут,
точно всей публике хотят расстрел сделать, а потом уж карет и конца нет, и
по большей части все пустые. Ну, пока все это перед своими глазами
пропустили, он, конечно, - уехал, и тарабахи скрылись.
Поехали опять, да не знаем, куда ехать; но тут, спасибо, откуда-то
взялся человек и говорит:
"Прикажите мне с кучером на козлы сесть - я сопоследователь и знаю, где
первая ажидация".
Дали ему рубль, он сел и поехал, но куда едем - опять не понимаю.
Степеневых дом в Ямской слободе, а мы приехали на хлебную пристань, и тут
действительно оказалась толпучка народу, собралась и стоит на ажидации...
Смотреть даже ужасти, сколько людей! А самого-то его уже и не видать, как
высел, - и говорят, что насилу в дом проводили от ожидателей. Теперь за ним
и двери заключили, и два городовых не пущают, а которые загрубят, тех пожмут
и отводят.
Но однако, впрочем, все ожидатели ведут себя хорошо, ждут и о разных
его чудесах разговаривают - где что им сделано, а все больше о выигрышах и о
вифлиемции; а у меня мой сударь Николай Иваныч вдруг взбеленился.
"Что мне, - говорит, - тут с вами, ханжами, стоять! У меня вифлиемции
нет, а еще, пожалуй, опять за банкрута сочтут! Я не хочу больше здесь с вами
тереться и ждать. Оставайся здесь и жди с каретою, а я лучше хоть на простой
конке на волю уеду".
Я уговариваю:
"У бога, - говорю, - все равны. Ведь эта ажидация для бога. Если хотите
что-либо выдающееся сподобиться, то надо терпеливо ждать".
Кое-как он насилу согласился один час подождать и на часы отметил.
Час этот, который мы тут проманежились, я весь язык свой отбила, чтобы
Николая Иваныча уговаривать, и за этими разговорами не заметила, что уже
сделался выход из подъезда, и его опять в ту же самую секунду в другую
карету запихнули и помчали на другую ажидацию. Боже мой! второе такое
коварство! Как это снесть! Мы опять
куда они на тарабахах, туда и мы на своих фетюках, не отстаем; но чуть
я в окно выгляну - все мне кажется, будто все кареты, которые едут, - это
все с ажидацией. Семь карет я насчитала, а в восьмой увидала - две дамы
сидят, и закричала им:
"Отстаньте, пожалуйста, - это моя ажидация!"
А Николай Иванович вдруг рванул меня сзади изо всей силы, чтобы я села"
и давленным, злым голосом шипит:
"Не смейте так орать! мне стыдно!"
Я говорю:
"Помилуйте! какой с бесстыжей толпучкой стыд!"
А он отвечает:
"Это не толпучка, а моя знакомая блондинка; она мне может через одно
лицо самый неприятный постанов вопроса сделать".
И опять так меня рванул, что платье затрещало, и я его с сердцов по
руке, а по дверцам локтем, да и вышибла стекло так, что оно зазвонило
вдребезги.
К нам сейчас подскочил городовой и говорит:
"Позвольте узнать, что за насилие? О чем эта дама шумят?"
Николай Иваныч, спасибо, ловко нашелся:
"Оставь, - говорит, - нас: эта дама не в своем уме, я ее везу в
сумасшедший дом на свидетельство".
Городовой говорит:
"В таком разе проследуйте!"
Опять погнались, я о тут как раз впоперек погребальный процесс: как
назло, какого-то полкового мертвеца с парадом хоронить везут, - духовенства
много выступает - все по парам друг за другом, в линию, архирей позади, а
потом гроб везут; солдаты протяжно тащатся, и две пушки всем вслед волокут,
точно всей публике хотят расстрел сделать, а потом уж карет и конца нет, и
по большей части все пустые. Ну, пока все это перед своими глазами
пропустили, он, конечно, - уехал, и тарабахи скрылись.
Поехали опять, да не знаем, куда ехать; но тут, спасибо, откуда-то
взялся человек и говорит:
"Прикажите мне с кучером на козлы сесть - я сопоследователь и знаю, где
первая ажидация".
Дали ему рубль, он сел и поехал, но куда едем - опять не понимаю.
Степеневых дом в Ямской слободе, а мы приехали на хлебную пристань, и тут
действительно оказалась толпучка народу, собралась и стоит на ажидации...
Смотреть даже ужасти, сколько людей! А самого-то его уже и не видать, как
высел, - и говорят, что насилу в дом проводили от ожидателей. Теперь за ним
и двери заключили, и два городовых не пущают, а которые загрубят, тех пожмут
и отводят.
Но однако, впрочем, все ожидатели ведут себя хорошо, ждут и о разных
его чудесах разговаривают - где что им сделано, а все больше о выигрышах и о
вифлиемции; а у меня мой сударь Николай Иваныч вдруг взбеленился.
"Что мне, - говорит, - тут с вами, ханжами, стоять! У меня вифлиемции
нет, а еще, пожалуй, опять за банкрута сочтут! Я не хочу больше здесь с вами
тереться и ждать. Оставайся здесь и жди с каретою, а я лучше хоть на простой
конке на волю уеду".
Я уговариваю:
"У бога, - говорю, - все равны. Ведь эта ажидация для бога. Если хотите
что-либо выдающееся сподобиться, то надо терпеливо ждать".
Кое-как он насилу согласился один час подождать и на часы отметил.
Час этот, который мы тут проманежились, я весь язык свой отбила, чтобы
Николая Иваныча уговаривать, и за этими разговорами не заметила, что уже
сделался выход из подъезда, и его опять в ту же самую секунду в другую
карету запихнули и помчали на другую ажидацию. Боже мой! второе такое
коварство! Как это снесть! Мы опять