кой сутолоке! И рассыпались все по своим домам.
Приезжаю и я прямо к Маргарите Михайловне и говорю ей: "Креститесь и
радуйтесь, бог милость послал. Послезавтра на нашей улице праздник будет, и
вас счастье осенит: я согласие получила, и утром мне надо ехать встречать
его на ажидации".
Все тут обрадовались, и Маргарита Михайловна и Ефросинья Михайловна, и
начали меня расспрашивать: узнала ли я, чем его принимать и просить. Я
говорю: "я все узнала, но не надо ничего особенно выдающегося, кроме чаю с
простой булкой и винограду; а если откушать согласится, то надо суп с
потрохами".
"А может быть, какого-нибудь вина превосходного?"
"Вина, - говорю, - можно подать только превосходной мадеры, но, самое
главное, вы сейчас разрешите, кто поедет его встречать на ажидацию: вы ли
сами, или я, или Николай Иваныч, если он в своей памяти. По-моему, всех
лучше Николай Иваныч, так как он мужчина и член в доме выдающийся. Только
если он теперь опять не "с буланцем".
Решили, что Николай Иваныч и я вдвоем поедем. Как-нибудь уж его на этот
час уберечь можно. Оттуда Николай Иваныч пусть с ним вместе в карету
усядется, а я назад на пролетках приеду.
На счастие наше, Николай Иваныч ввечеру явился в раскаянии и в забытьи:
идет и сам впереди себя руками водит и бармутит:
"Дорогу, дорогу... идет глас выпивающий... уготовьте путь ему в
пустыне... о господи!"
Да и застрял в углу и начал искать чего-то у себя по карманам.
Я подошла и говорю:
"Чего, опять вчерашнего дня небось ищете? Удаляйтесь скорей на покой",
А он отвечает:
"Подожди... тут у меня в кармане очень важный сужект был, и теперь нет
его".
"Какой же сужект?"
"Да вот Твердамасков мне с Крутильды пробный портрет безбилье сделал, и
я его хотел сберечь, чтоб никому не показать, да вот и потерял. Это мне
неприятно, что его могут рассматривать. Я поеду его разыскивать".
"Ну уж, - говорю, - это нет. Попал домой - теперь типун, больше не
уедешь, - и мы его на все два дня заперли, чтоб опомнился".
И спала я после этого у себя ночь, как в раю, и все вокруг меня летали
бесплотные ангелы - ликов не видно, а этак все машут, все машут!
- Какие же они сами? - полюбопытствовала Аичка.
- А вот похожи как певчие в форме, и в таких же халатиках. А как сон
прошел и начался другой день, то начались опять и новые мучения. С самого
раннего утра стали мы хлопотать, чтобы все к завтрему приготовить. И все уже
они без меня и ступить боятся: мы с Ефросиньюшкой вдвоем и в курятную
потроха выбирать ходили, чтобы самые выдающиеся, и Николая Иваныча
наблюдали, а на послезавтра, когда встрече быть, я сама до света встала и
побежала к Мирону-кучеру, чтобы он закладывал карету как можно лучше.
А он у них престрашный грубиян и искусный ответчик и ни за что не любит
женщин слушаться. Что ему ни скажи, на все у него колкий ответ готов:
"Я сам все формально знаю",
Я ему говорю:
"Теперь же нынче ты не груби, а хорошенько закладывай, нынче случай
выдающийся",
А он отвечает:
"Ничего не выдающее. Мне все равно: заложу как следно по форме, и
кончено!"
Но еще больше я беспокоилась, чтобы без меня Клавдинька из дома не ушла
или какую-нибудь другую свою трилюзию не исполнила, потому что все мы знали,
что она безверная. Твержу Маргарите Михайловне:
"Смотри, мать, чтобы
Приезжаю и я прямо к Маргарите Михайловне и говорю ей: "Креститесь и
радуйтесь, бог милость послал. Послезавтра на нашей улице праздник будет, и
вас счастье осенит: я согласие получила, и утром мне надо ехать встречать
его на ажидации".
Все тут обрадовались, и Маргарита Михайловна и Ефросинья Михайловна, и
начали меня расспрашивать: узнала ли я, чем его принимать и просить. Я
говорю: "я все узнала, но не надо ничего особенно выдающегося, кроме чаю с
простой булкой и винограду; а если откушать согласится, то надо суп с
потрохами".
"А может быть, какого-нибудь вина превосходного?"
"Вина, - говорю, - можно подать только превосходной мадеры, но, самое
главное, вы сейчас разрешите, кто поедет его встречать на ажидацию: вы ли
сами, или я, или Николай Иваныч, если он в своей памяти. По-моему, всех
лучше Николай Иваныч, так как он мужчина и член в доме выдающийся. Только
если он теперь опять не "с буланцем".
Решили, что Николай Иваныч и я вдвоем поедем. Как-нибудь уж его на этот
час уберечь можно. Оттуда Николай Иваныч пусть с ним вместе в карету
усядется, а я назад на пролетках приеду.
На счастие наше, Николай Иваныч ввечеру явился в раскаянии и в забытьи:
идет и сам впереди себя руками водит и бармутит:
"Дорогу, дорогу... идет глас выпивающий... уготовьте путь ему в
пустыне... о господи!"
Да и застрял в углу и начал искать чего-то у себя по карманам.
Я подошла и говорю:
"Чего, опять вчерашнего дня небось ищете? Удаляйтесь скорей на покой",
А он отвечает:
"Подожди... тут у меня в кармане очень важный сужект был, и теперь нет
его".
"Какой же сужект?"
"Да вот Твердамасков мне с Крутильды пробный портрет безбилье сделал, и
я его хотел сберечь, чтоб никому не показать, да вот и потерял. Это мне
неприятно, что его могут рассматривать. Я поеду его разыскивать".
"Ну уж, - говорю, - это нет. Попал домой - теперь типун, больше не
уедешь, - и мы его на все два дня заперли, чтоб опомнился".
И спала я после этого у себя ночь, как в раю, и все вокруг меня летали
бесплотные ангелы - ликов не видно, а этак все машут, все машут!
- Какие же они сами? - полюбопытствовала Аичка.
- А вот похожи как певчие в форме, и в таких же халатиках. А как сон
прошел и начался другой день, то начались опять и новые мучения. С самого
раннего утра стали мы хлопотать, чтобы все к завтрему приготовить. И все уже
они без меня и ступить боятся: мы с Ефросиньюшкой вдвоем и в курятную
потроха выбирать ходили, чтобы самые выдающиеся, и Николая Иваныча
наблюдали, а на послезавтра, когда встрече быть, я сама до света встала и
побежала к Мирону-кучеру, чтобы он закладывал карету как можно лучше.
А он у них престрашный грубиян и искусный ответчик и ни за что не любит
женщин слушаться. Что ему ни скажи, на все у него колкий ответ готов:
"Я сам все формально знаю",
Я ему говорю:
"Теперь же нынче ты не груби, а хорошенько закладывай, нынче случай
выдающийся",
А он отвечает:
"Ничего не выдающее. Мне все равно: заложу как следно по форме, и
кончено!"
Но еще больше я беспокоилась, чтобы без меня Клавдинька из дома не ушла
или какую-нибудь другую свою трилюзию не исполнила, потому что все мы знали,
что она безверная. Твержу Маргарите Михайловне:
"Смотри, мать, чтобы