я заразу занести.
Аичка вздохнула и сказала:
- Поверьте, она испорчена.
- Да, все может быть; а поговори с ней, так у нее опять и это тоже
будто по евангелию. А сколько мать перемучилась - рябая или без глаз дочь
вернется, - это ей ничего. И когда она благополучно вернулась, то опять
просили священника с нею поговорить, и он ей опять сказал: "Пересаливаете!
жестоко пересаливаете". А она ему шутит:
"Это лучше; а если соль расселится - это хуже. Тогда чем ее сделать
соленою?"
Но священник ей на этом хорошо осадил:
"Тексты, - говорит, - барышня, мало знать, - надо знать больше.
Рассаливается соль не наша, которую все ныне употребляют, а слабая соль
палестинская; а наша соль, елтонка, крепкая - она не рассаливается. А вот у
нас есть о соли своя пословица: что "недосол на столе, а пересол на спине".
Это бы вам знать надобно. Недосоленное присолить можно, а за пересол
наказывают".
Но она хоть бы что, весь страх потеряла.
Тогда я говорю ее матери:
"Ее простой священник ничего и не может пристрастить, это очевидно; на
нее теперь надо уж что-нибудь выдающееся". - И упоминаю про "здешнего".
А сестра ее Ефросинья и себя не слышит от радости и много стала
рассказывать, что в здешнем месте бывает.
"Попробуем, - говорю, - обратимся, пригласим, кстати и для Николая
Ивановича тоже ведь это очень хорошо, для его воздержания".
Но Маргарита Михайловна как-то замялась и что-то, вижу, утаивает и
неправильно отвечает.
"В моем горе, - говорит, - с нею никто не поможет".
"Отчего это не поможет?"
"Оттого, что она ведь и сама все руководит себя по евангелию".
"Полноте, пожалуйста, - говорю, - у вас это в душе отчаяние, а отчаяние
- смертный грех. Другое дело, если вам жаль денег; так ведь ему нет
положения, сколько денег давать, а сколько дадите, да и то он себе ведь
совершенно ничего не берет, даже ни малости, а все для добрых дел, - так
ведь Клавдия Родионовна и сама добрые дела обожает".
"Не о деньгах, - говорит, - а..."
"Хлопоты, что ли?"
"И не хлопоты, а какую же веру он у нас встретит?.. вот с чем совестно:
ведь не только Клавдинька, а и деверь Николай Иванович - он в церковь
ктитором только для ордена пошел, а о своем воздержании он молить и не
захочет".
"Да, голубчик мой, ведь на это же средство есть: мы ему ведь и не
скажем, что о нем молятся: мы дадим вид, будто это для Клавдиньки".
"А Клавдинька еще хуже обидится".
"А мы и от нее скроем; ей мы скажем, что это для дяди". "Вот все,
значит, так и начнется у нас обманом, и будет ли это угодно?"
"Что же такое? Да, сначала будет будто немножко обман, а кончится все в
их пользу".
Маргарита стала соглашаться, а я кую железо, пока горячо, и предлагаю,
что сама готова съездить и все в здешнем месте уладить.
"Я, мол, найду выдающихся лиц, которые все знают, и съезжу, и приглашу,
и в карете навстречу ему выеду. Вам только и хлопот, что мне на расход
выдать".
А она отвечает:
"Не о том речь, а что если он действительно все принадлежности-то в
человеке насквозь видит, - так я боюсь и удивляюсь, как это вам не страшно.
Или вы обе безгрешные?"
И я и сестра ее Ефросинья Михайловна стали ее успокаивать, что и мы не
безгрешные, но что этого не надо бояться, потому что он хоть на что ни
прозрит - все видит
Аичка вздохнула и сказала:
- Поверьте, она испорчена.
- Да, все может быть; а поговори с ней, так у нее опять и это тоже
будто по евангелию. А сколько мать перемучилась - рябая или без глаз дочь
вернется, - это ей ничего. И когда она благополучно вернулась, то опять
просили священника с нею поговорить, и он ей опять сказал: "Пересаливаете!
жестоко пересаливаете". А она ему шутит:
"Это лучше; а если соль расселится - это хуже. Тогда чем ее сделать
соленою?"
Но священник ей на этом хорошо осадил:
"Тексты, - говорит, - барышня, мало знать, - надо знать больше.
Рассаливается соль не наша, которую все ныне употребляют, а слабая соль
палестинская; а наша соль, елтонка, крепкая - она не рассаливается. А вот у
нас есть о соли своя пословица: что "недосол на столе, а пересол на спине".
Это бы вам знать надобно. Недосоленное присолить можно, а за пересол
наказывают".
Но она хоть бы что, весь страх потеряла.
Тогда я говорю ее матери:
"Ее простой священник ничего и не может пристрастить, это очевидно; на
нее теперь надо уж что-нибудь выдающееся". - И упоминаю про "здешнего".
А сестра ее Ефросинья и себя не слышит от радости и много стала
рассказывать, что в здешнем месте бывает.
"Попробуем, - говорю, - обратимся, пригласим, кстати и для Николая
Ивановича тоже ведь это очень хорошо, для его воздержания".
Но Маргарита Михайловна как-то замялась и что-то, вижу, утаивает и
неправильно отвечает.
"В моем горе, - говорит, - с нею никто не поможет".
"Отчего это не поможет?"
"Оттого, что она ведь и сама все руководит себя по евангелию".
"Полноте, пожалуйста, - говорю, - у вас это в душе отчаяние, а отчаяние
- смертный грех. Другое дело, если вам жаль денег; так ведь ему нет
положения, сколько денег давать, а сколько дадите, да и то он себе ведь
совершенно ничего не берет, даже ни малости, а все для добрых дел, - так
ведь Клавдия Родионовна и сама добрые дела обожает".
"Не о деньгах, - говорит, - а..."
"Хлопоты, что ли?"
"И не хлопоты, а какую же веру он у нас встретит?.. вот с чем совестно:
ведь не только Клавдинька, а и деверь Николай Иванович - он в церковь
ктитором только для ордена пошел, а о своем воздержании он молить и не
захочет".
"Да, голубчик мой, ведь на это же средство есть: мы ему ведь и не
скажем, что о нем молятся: мы дадим вид, будто это для Клавдиньки".
"А Клавдинька еще хуже обидится".
"А мы и от нее скроем; ей мы скажем, что это для дяди". "Вот все,
значит, так и начнется у нас обманом, и будет ли это угодно?"
"Что же такое? Да, сначала будет будто немножко обман, а кончится все в
их пользу".
Маргарита стала соглашаться, а я кую железо, пока горячо, и предлагаю,
что сама готова съездить и все в здешнем месте уладить.
"Я, мол, найду выдающихся лиц, которые все знают, и съезжу, и приглашу,
и в карете навстречу ему выеду. Вам только и хлопот, что мне на расход
выдать".
А она отвечает:
"Не о том речь, а что если он действительно все принадлежности-то в
человеке насквозь видит, - так я боюсь и удивляюсь, как это вам не страшно.
Или вы обе безгрешные?"
И я и сестра ее Ефросинья Михайловна стали ее успокаивать, что и мы не
безгрешные, но что этого не надо бояться, потому что он хоть на что ни
прозрит - все видит