о со мной споришь, чтобы мне досадить, потому что
я его уважаю".
А Клавдия отвечает:
"А мне кажется, что я его уважаю больше, чем вы, и хочу, чтобы и вы то
знали, за что его уважать должно".
И чтобы спор порешить, Николай Иванович вздумал ехать ко всенощной, а
оттуда к какому-то профессору, спрашивать у него: было ли действие с Арием?
И поехал, а на другой день говорит:
"Представьте, я вчера с профессором на блеярде играл и сделал ему
постанов вопроса об Арии, а он действительно подтверждает, что наша ученая
правду говорит, - угодника на этом соборе действительно совсем не было. Мне
это большая неприятность, со мной через это страшный перелом религии должен
выйти, потому что я этот факт больше всего обожал и вчера как заспорил, то
этому профессору даже блеярдный шар в лоб пустил; теперь или он на меня
жалобу подаст, и я должен за свою веру в тюрьме сидеть, или надо ехать к
нему прощады просить. Вот какая мне катастрофа от Клавдии сделана!"
Сел и зарыдал.
Тут Ефросинья Михайловна за него вступилась и говорит сестре:
"Как ты себе хочешь, Маргаритенька, а что же это такое в самом деле,
что от Клавдюши уже все плачут; теперь и мне в твоем доме жутко, хоть со
двора беги.
Тогда и Маргарита согласилась и ко мне обращается:
"Съезди, - говорит, - пожалуйста, Мартыновна, и пригласи".
Я отвечаю:
"И давно бы так: благо теперь такой выдающийся случай, что окончательно
все принадлежности можно опутать, так что из них никто и не разберет, для
кого это делается: Николай Иванович будет думать, что это для Клавдиньки, а
Клавдинька пусть думает, что для Николая Ивановича".
И Маргарита и Ефросинья меня расцеловали.
"Ты, - говорят, - у нас умница, прокатись, милая, и все как должно
обделай, чтобы мне без хлопот, только деньги выдать".
"Извольте, но только напишите приветственное письмо от себя и от
Николая Ивановича, как от выдающегося члена фамилии, чтобы мне было с чем
приехать приглашать. Без этого немыслимо".
Они согласились, но только вышло затруднение, кто это письмо напишет,
потому что старухи пишут куриляпкою и своего руки подчерка совестятся, а у
меня те, ша и ша, те всегда в один вид сливаются, и в другой раз смысла не
выходит. Да и не знаем, как ему надо подписывать: просто его
высокопреподобию или высокооберпреподобию.
Вздумали: позовем Клавдиньку, - она больше всех катехизис учила и
должна все формы духовного обращения знать.
Но только попросили Клавдиньку, чтобы пришла из своей комнаты письмо
написать, с нею сейчас опять сразу же неприятность готова: пришла, села и
перо в руки взяла, а как только узнала, к кому, - опять перо положила и руку
вытерла и встала.
Мать спрашивает, что это значит, а она извиняется:
"Я, - говорит, - мама, не знаю, как к этим господам писать принято, а
потом, мне кажется, что если позволите сказать вам мое мнение, то мне
кажется, зачем призывать лицо из такой отдаленности, а своих ближних лиц
этого звания устранять. Ведь они все одно и то же могут исполнить, зачем же
обижать ближних?"
Старуха и задумалась.
Ну, я вижу, что это пойдет опять множественный разговор в
неопределенном наклонении, и скорей перебила:
"Оставьте, - говорю, - я слетаю в меховой магазин на линию, там всегда
ажидацию сбивают и должны знать, как к нему письма писать!" - и поле
я его уважаю".
А Клавдия отвечает:
"А мне кажется, что я его уважаю больше, чем вы, и хочу, чтобы и вы то
знали, за что его уважать должно".
И чтобы спор порешить, Николай Иванович вздумал ехать ко всенощной, а
оттуда к какому-то профессору, спрашивать у него: было ли действие с Арием?
И поехал, а на другой день говорит:
"Представьте, я вчера с профессором на блеярде играл и сделал ему
постанов вопроса об Арии, а он действительно подтверждает, что наша ученая
правду говорит, - угодника на этом соборе действительно совсем не было. Мне
это большая неприятность, со мной через это страшный перелом религии должен
выйти, потому что я этот факт больше всего обожал и вчера как заспорил, то
этому профессору даже блеярдный шар в лоб пустил; теперь или он на меня
жалобу подаст, и я должен за свою веру в тюрьме сидеть, или надо ехать к
нему прощады просить. Вот какая мне катастрофа от Клавдии сделана!"
Сел и зарыдал.
Тут Ефросинья Михайловна за него вступилась и говорит сестре:
"Как ты себе хочешь, Маргаритенька, а что же это такое в самом деле,
что от Клавдюши уже все плачут; теперь и мне в твоем доме жутко, хоть со
двора беги.
Тогда и Маргарита согласилась и ко мне обращается:
"Съезди, - говорит, - пожалуйста, Мартыновна, и пригласи".
Я отвечаю:
"И давно бы так: благо теперь такой выдающийся случай, что окончательно
все принадлежности можно опутать, так что из них никто и не разберет, для
кого это делается: Николай Иванович будет думать, что это для Клавдиньки, а
Клавдинька пусть думает, что для Николая Ивановича".
И Маргарита и Ефросинья меня расцеловали.
"Ты, - говорят, - у нас умница, прокатись, милая, и все как должно
обделай, чтобы мне без хлопот, только деньги выдать".
"Извольте, но только напишите приветственное письмо от себя и от
Николая Ивановича, как от выдающегося члена фамилии, чтобы мне было с чем
приехать приглашать. Без этого немыслимо".
Они согласились, но только вышло затруднение, кто это письмо напишет,
потому что старухи пишут куриляпкою и своего руки подчерка совестятся, а у
меня те, ша и ша, те всегда в один вид сливаются, и в другой раз смысла не
выходит. Да и не знаем, как ему надо подписывать: просто его
высокопреподобию или высокооберпреподобию.
Вздумали: позовем Клавдиньку, - она больше всех катехизис учила и
должна все формы духовного обращения знать.
Но только попросили Клавдиньку, чтобы пришла из своей комнаты письмо
написать, с нею сейчас опять сразу же неприятность готова: пришла, села и
перо в руки взяла, а как только узнала, к кому, - опять перо положила и руку
вытерла и встала.
Мать спрашивает, что это значит, а она извиняется:
"Я, - говорит, - мама, не знаю, как к этим господам писать принято, а
потом, мне кажется, что если позволите сказать вам мое мнение, то мне
кажется, зачем призывать лицо из такой отдаленности, а своих ближних лиц
этого звания устранять. Ведь они все одно и то же могут исполнить, зачем же
обижать ближних?"
Старуха и задумалась.
Ну, я вижу, что это пойдет опять множественный разговор в
неопределенном наклонении, и скорей перебила:
"Оставьте, - говорю, - я слетаю в меховой магазин на линию, там всегда
ажидацию сбивают и должны знать, как к нему письма писать!" - и поле