А Клавдинька без гнева замечает:
"Вы, друг мой мама, сами виноваты, зачем вы их
беспокоите. Он так и должен был говорить, как говорил".
"А кого же мне на тебя, какую власть просить?" "Ну, полноте, мамочка,
зачем на меня власть просить, чем я вам непокорна?"
"В очень во многом, в самом важном ты непокорна:
грубить ты мне не грубишь, но ты не одеваешься сообразно нашему
капиталу, чтобы все видели; не живешь, а все с бедностью возишься, а
богатства стыдишься, которое твой дед наживал и за которое отец столько
греха и несправедливости сделал".
А Клавдинька тут одною рукою мать за руку схватила, а другою закрыла
свои вещие зеницы и, как актриса театральная, вдруг дрожащим голосом
закричала:
"Мамочка! мама!.. Милая! не говорите, не говорите! Ничего не будем об
отце, - так страшно вспомнить!"
"Разумеется, - царство ему небесное, - он был аспид, а я тебя сама
избаловала, и зато думала, пусть хоть духовный отец тебя наставит".
"Мама! да вы сами меня лучше всех можете наставить".
"Нет, я не могу и не берусь!"
"Почему?"
"Мне тебя жаль!"
"Ну, вот я и наставлена. Вы меня пожалели и этим меня и наставили! Я
ведь люблю вас, мама, и ничего не сделаю такого, что может огорчить
мать-христианку. А ведь вы, мама, христианка?"
И глядит ей в глаза и ластит ее, и так и поладят, и все так,
потихоньку, что только сама она с собой вздумает, то с матерью и сделает. Уж
не только на представление "Мавра" отклонила смотреть, а даже в оперу
"Губинотов" слушать - и то говорит: "Не надо, мама;
песни хороши, когда их поют от чувства, для скорби или для веселости, а
этак, за деньги, - это пустяки, и за такие трилюзии стыдно деньги платить,
лучше отдадим их босым детям". И мать сейчас с нею в этом согласна и
улыбается: "На, отдавай, ты какая-то божия". А та ей с большим восхищением:
"О, если бы так! если бы я в самом деле была божия!" - и вдруг опять со
смехом шутя запоет и запляшет: "Вот, - говорит, - вам даровой театр от моей
радости". А мать уж не знает, как и навеселиться. И стало уж Клавдиньке
такое житье, что делай все, что ей угодно, у матери и позволения не
спрашивай.
"Я, - говорит, - верю, что она меня любит, и ничего такого, что меня
огорчит, она не сделает".
Стала Клавдинька ходить в искусственные классы, где разные учебные моды
на оба пола допущены, и пристряла к тому, чтобы из глины рожи лепить, и
научилась. Все, все, какие только есть принадлежности, она возьмет и
вылепит, а потом на фарфоре научилась красить и весь дом намусорила, а в
собственную в ее комнату хоть и не входи, да и не позволяет, и прислуги даже
не допускает. Намешает в тазу зеленой глины, вывалит все на доске, как
тесто, и пойдет пальцами - вылепливать.
- Это, однако, ведь трудно, - заметила Аичка.
- Ничего не трудно, - отвечала нетерпеливо Марья Мартыновна. -
Обозначит сначала нос и рот, а потом и все остальные принадлежности - вот и
готово. А фарфор нарисует, но без мужика обойтись не может, - выжигать
русскому мужику отдает. А потом все эти, предметы в магазины продавать
несет. Мать и тетка, разумеется, сокрушаются: ей ли такая крайность, чтобы
рукоделье свое продавать! При таком капитале и такие последствия! А выручит
деньги - и неизвестно куда их отнесет и неизвестным людям отдаст. А