тогда,
знаешь, как раз такое время было, что разом действовали и поверхностная
комиссия и политический компот. Кому же она носит? Если бедным, то я, бедная
женщина, сколько лет у них живу, и от матери и от тетки подарки видела, а от
нее ни на грош. Один раз сама прямо у нее попросила: "Что же, говорю, ты,
Клавдичка, мне от своих праведных трудов ничего не подаришь? хоть бы купила
на смех ситчику по нетовой земле пустыми травками". Так она и шутки даже не
приняла, а твердо отрезала: "Вам ничего не надобно, вы себе у всех
выпросите". Господи помилуй! Господи помилуй! Этакое бесчувствие! Правда,
что я не горжусь, - если у меня нет, я выпрошу, но какое же ей до этого
дело! Также и против матери: в самые материны именины, вообрази себе,
розовый цветок ей сорвала и поднесла: "Друг мой мама! говорит, вам ведь
ничего не нужно", И вообрази себе, та соглашается:
"У меня, говорит, все есть, мне только твое счастье нужно", - и целует
ее за эту розу. А Клавдинька еще разговаривает:
"Мамочка! что есть счастие? Я с вами живу и счастлива, но в свете есть
очень много несчастных".
Опять, значит, за свое, - даже в именинный день! Тут я уже не вытерпела
и говорю:
"Вы, Клавдинька, хоть для дня ангела маменькиного нынче эту заунывность
можно бы оставить вспоминать, потому что в этом ведь никакой выдающейся
приятности нет".
Но мать, представь себе, сама за нее заступилась и говорит мне:
"Оставь, Марья Мартыновна, и скажи людям, чтобы самовар отсюда
убирали". А в это время, как я вышла, она дарит Клавдиньке пятьсот рублей:
"Отдай, - говорит, - своей гольтепе-то! Кто они там у тебя такие, господи!
может, страшно подумать".
- А вы как же это видели? - спросила Аичка.
- Да просто в щелочку подсмотрела. Но Клавдинька ведь опять и из этих
денег никому из домашних ничего не уделила.
- Отчего же? - Вот оттого, дескать, что "здесь все сыты".
- Что же, она это и правильно.
- Полно, мой друг, как тебе не стыдно!
- Ни крошечки.
- Нет, это ты меня дразнишь. Я знаю... Будто человеку только и надо,
если он сыт? И потом сколько раз я ни говорила: "Ну, прекрасно, ну, если ты
только к чужим добра, зачем же ты так скрытна, что никто не должен знать,
кому ты помогаешь?"
"Добр, - отвечает, - тот, кто не покоится, когда другие беспокойны, а я
не добра. Вы о доброте как должно не понимаете".
"Ну, прекрасно, я о доброте не понимаю, но я понимаю о скрытности: для
чего же ты так скрываешься, что никакими следами тебя уследить нельзя, куда
ты все тащишь и кому отдаешь? Разве это мыслимо или честными правилами
требуется?"
А она, вообрази, с улыбкою отвечает:
"Да, это мыслимо и честными правилами требуется!"
"Так просвети же, - говорю, - матушка: покажи, где эти правила, в какой
святой книжке написаны?" Она пошла в свою комнату - выносит маленькое
евангелие.
- Все с евангелием! - перебила Аичка.
- Да, да, да! Это постоянно! У нее все сейчас за евангелие и оттуда про
текст, какого никогда и не слыхивала; а только понимать, как должно, не
может, а выведет из него что-нибудь совсем простое и обыкновенное, что даже
и не интересно. Так и тут подает мне евангелие и говорит:
"Вот сделайте себе пользу, почитайте тут", - и показывает мне строчки -
как надо, чтобы правая моя не знала, что делает левая моя, и что угощать
надо не своего круга люде
знаешь, как раз такое время было, что разом действовали и поверхностная
комиссия и политический компот. Кому же она носит? Если бедным, то я, бедная
женщина, сколько лет у них живу, и от матери и от тетки подарки видела, а от
нее ни на грош. Один раз сама прямо у нее попросила: "Что же, говорю, ты,
Клавдичка, мне от своих праведных трудов ничего не подаришь? хоть бы купила
на смех ситчику по нетовой земле пустыми травками". Так она и шутки даже не
приняла, а твердо отрезала: "Вам ничего не надобно, вы себе у всех
выпросите". Господи помилуй! Господи помилуй! Этакое бесчувствие! Правда,
что я не горжусь, - если у меня нет, я выпрошу, но какое же ей до этого
дело! Также и против матери: в самые материны именины, вообрази себе,
розовый цветок ей сорвала и поднесла: "Друг мой мама! говорит, вам ведь
ничего не нужно", И вообрази себе, та соглашается:
"У меня, говорит, все есть, мне только твое счастье нужно", - и целует
ее за эту розу. А Клавдинька еще разговаривает:
"Мамочка! что есть счастие? Я с вами живу и счастлива, но в свете есть
очень много несчастных".
Опять, значит, за свое, - даже в именинный день! Тут я уже не вытерпела
и говорю:
"Вы, Клавдинька, хоть для дня ангела маменькиного нынче эту заунывность
можно бы оставить вспоминать, потому что в этом ведь никакой выдающейся
приятности нет".
Но мать, представь себе, сама за нее заступилась и говорит мне:
"Оставь, Марья Мартыновна, и скажи людям, чтобы самовар отсюда
убирали". А в это время, как я вышла, она дарит Клавдиньке пятьсот рублей:
"Отдай, - говорит, - своей гольтепе-то! Кто они там у тебя такие, господи!
может, страшно подумать".
- А вы как же это видели? - спросила Аичка.
- Да просто в щелочку подсмотрела. Но Клавдинька ведь опять и из этих
денег никому из домашних ничего не уделила.
- Отчего же? - Вот оттого, дескать, что "здесь все сыты".
- Что же, она это и правильно.
- Полно, мой друг, как тебе не стыдно!
- Ни крошечки.
- Нет, это ты меня дразнишь. Я знаю... Будто человеку только и надо,
если он сыт? И потом сколько раз я ни говорила: "Ну, прекрасно, ну, если ты
только к чужим добра, зачем же ты так скрытна, что никто не должен знать,
кому ты помогаешь?"
"Добр, - отвечает, - тот, кто не покоится, когда другие беспокойны, а я
не добра. Вы о доброте как должно не понимаете".
"Ну, прекрасно, я о доброте не понимаю, но я понимаю о скрытности: для
чего же ты так скрываешься, что никакими следами тебя уследить нельзя, куда
ты все тащишь и кому отдаешь? Разве это мыслимо или честными правилами
требуется?"
А она, вообрази, с улыбкою отвечает:
"Да, это мыслимо и честными правилами требуется!"
"Так просвети же, - говорю, - матушка: покажи, где эти правила, в какой
святой книжке написаны?" Она пошла в свою комнату - выносит маленькое
евангелие.
- Все с евангелием! - перебила Аичка.
- Да, да, да! Это постоянно! У нее все сейчас за евангелие и оттуда про
текст, какого никогда и не слыхивала; а только понимать, как должно, не
может, а выведет из него что-нибудь совсем простое и обыкновенное, что даже
и не интересно. Так и тут подает мне евангелие и говорит:
"Вот сделайте себе пользу, почитайте тут", - и показывает мне строчки -
как надо, чтобы правая моя не знала, что делает левая моя, и что угощать
надо не своего круга люде