й, которые могут за угощенье отплатить... И прочее.
Я знаю, что с ней не переспоришь, и отвечаю:
"Евангелие - это книга церковная, и премудрость ее запечатана: ее
всякому нельзя понимать".
Она сейчас возражать:
"Нет, то-то и дело, что евангелие для всех понятно".
"Ну, а я все-таки, - говорю, - я евангелие лучше оставлю, а у батюшки
спрошу, и в каком смысле мне священник про это скажет, так я только с ними,
с духовными, и согласна".
И точно, действительно я захотела ее оспорить и пошла к их священнику.
Я ему в прошлом году пахучую ерань услужила - у его матушки сера очень
кипит, так листок в ухо класть, - а теперь зашла на рынок и купила синицу;
перевязала ее из клетки в платочек и понесла ему, так как он приходящих без
презента не любит и жаловался мне раз, что у них во всем доме очень много
клопов и никак вывести не могут.
"Вот, - говорю, - вам, батюшка, синичка; она и поет и клопа истребляет.
Только, пожалуйста, не надо ее ничем кормить, - она тогда с голоду у вас
везде по всем щелям клопов выберет".
- Неужели это правда? - спросила Аичка.
- Что это?
- Насчет синицы, что она клопов выберет?
- Как же! всех выберет,
- Удивительно!
- Что ты, что ты! Это самое обыкновенное: бывало, наши откупные и
духовные всегда для этого синиц держат. И священник меня поблагодарил.
"Знаю, - говорит. - Старинный способ! Перепусти синичку в клеточку, а
когда она оглядится, я ее по комнате летать выпущу, - пусть ловит; а то
нынче персидский порошок стали продавать такой гадостный, что он ничего и не
действует. Во всем подмеси".
Я сейчас же к этому слову и пристала, что теперь, мол, уж ничего не
разберешь, что какое есть. И рассказываю ему про Клавдюшины выходки с
евангелием и говорю:
"Неужто же, - говорю я, - в евангелии действительно такое правило есть,
что знакомства с значительными людьми надо оставить, а все возись только с
одной бедностью?"
Он мне отвечает:
"А ты слушай, дубрава, что лес говорит; они берутся не за свое дело:
выбирают сужекты, а не знают, как их понять, и выводят суетная и ложная".
"А вы отчего же, - спрашиваю, - о таких ихних ложных сужектах никому не
доводите?"
"Доводили, - говорит, - матушка, - и не раз доводили".
"Так как же они смеют все-таки от себя рассуждать
и утверждать все свое на евангелии?"
"Такое уж стало положение; ошибка сделана: намножены книжки и всякому
нипочем в руки дадены""
"И зачем это?"
"Ну, это долго рассказывать. Раньше негодовали, что слабо учат писанию,
а я и тогда говорил: "учат хорошо и сколько надо для всякого, не мечите
бисер - попрут"; вот они его теперь и попирают. И вот, - говорит, - и пошло
- и неурожай на полях и на людях эта непонятная боль - вифлиемция".
Словом, очень хорошо говорил, но помощи не подал, Даже и побывал у них
после этого, но, прощаясь с нею, сказал только:
"Пересаливаете, барышня, пересаливаете!"
А она вскорях и еще лучше сделала: взяла да и пропала.
- Так совсем и пропала? - удивилась Аичка.
- Нет, прислала матери депеш, что у нее одна бедная подруга заболела в
черной оспе, и у нее престарелая мать, и за ней никто ходить не хочет, так
вот доктор Ферштет и взялся лечить, а наша Клавдичка ее навестила и осталась
при ней сестрой милосердной ухаживать, а домой депеш прислала, у матери
прощения просит, что боитс
Я знаю, что с ней не переспоришь, и отвечаю:
"Евангелие - это книга церковная, и премудрость ее запечатана: ее
всякому нельзя понимать".
Она сейчас возражать:
"Нет, то-то и дело, что евангелие для всех понятно".
"Ну, а я все-таки, - говорю, - я евангелие лучше оставлю, а у батюшки
спрошу, и в каком смысле мне священник про это скажет, так я только с ними,
с духовными, и согласна".
И точно, действительно я захотела ее оспорить и пошла к их священнику.
Я ему в прошлом году пахучую ерань услужила - у его матушки сера очень
кипит, так листок в ухо класть, - а теперь зашла на рынок и купила синицу;
перевязала ее из клетки в платочек и понесла ему, так как он приходящих без
презента не любит и жаловался мне раз, что у них во всем доме очень много
клопов и никак вывести не могут.
"Вот, - говорю, - вам, батюшка, синичка; она и поет и клопа истребляет.
Только, пожалуйста, не надо ее ничем кормить, - она тогда с голоду у вас
везде по всем щелям клопов выберет".
- Неужели это правда? - спросила Аичка.
- Что это?
- Насчет синицы, что она клопов выберет?
- Как же! всех выберет,
- Удивительно!
- Что ты, что ты! Это самое обыкновенное: бывало, наши откупные и
духовные всегда для этого синиц держат. И священник меня поблагодарил.
"Знаю, - говорит. - Старинный способ! Перепусти синичку в клеточку, а
когда она оглядится, я ее по комнате летать выпущу, - пусть ловит; а то
нынче персидский порошок стали продавать такой гадостный, что он ничего и не
действует. Во всем подмеси".
Я сейчас же к этому слову и пристала, что теперь, мол, уж ничего не
разберешь, что какое есть. И рассказываю ему про Клавдюшины выходки с
евангелием и говорю:
"Неужто же, - говорю я, - в евангелии действительно такое правило есть,
что знакомства с значительными людьми надо оставить, а все возись только с
одной бедностью?"
Он мне отвечает:
"А ты слушай, дубрава, что лес говорит; они берутся не за свое дело:
выбирают сужекты, а не знают, как их понять, и выводят суетная и ложная".
"А вы отчего же, - спрашиваю, - о таких ихних ложных сужектах никому не
доводите?"
"Доводили, - говорит, - матушка, - и не раз доводили".
"Так как же они смеют все-таки от себя рассуждать
и утверждать все свое на евангелии?"
"Такое уж стало положение; ошибка сделана: намножены книжки и всякому
нипочем в руки дадены""
"И зачем это?"
"Ну, это долго рассказывать. Раньше негодовали, что слабо учат писанию,
а я и тогда говорил: "учат хорошо и сколько надо для всякого, не мечите
бисер - попрут"; вот они его теперь и попирают. И вот, - говорит, - и пошло
- и неурожай на полях и на людях эта непонятная боль - вифлиемция".
Словом, очень хорошо говорил, но помощи не подал, Даже и побывал у них
после этого, но, прощаясь с нею, сказал только:
"Пересаливаете, барышня, пересаливаете!"
А она вскорях и еще лучше сделала: взяла да и пропала.
- Так совсем и пропала? - удивилась Аичка.
- Нет, прислала матери депеш, что у нее одна бедная подруга заболела в
черной оспе, и у нее престарелая мать, и за ней никто ходить не хочет, так
вот доктор Ферштет и взялся лечить, а наша Клавдичка ее навестила и осталась
при ней сестрой милосердной ухаживать, а домой депеш прислала, у матери
прощения просит, что боитс