в церковь и
подай на крыльце. От сострадания нечего плакать. А она отвечает: "Я не от
сострадания плачу, а от досады, что глупа и зла и ничего придумать не могу".
Ну, и стала все думать и придумала.
Аичка сказала:
- Это интересно.
V
Стала она так жить, что начала не надевать на себя ни золота, ни
дорогих нарядов. "Для чего мне это? - говорит, - это совсем ненужное и
нисколько не приятно и не весело; да это даже и иметь стыдно".
- Отчего же ей это стыдно? - спросила Аичка.
- Для чего на ней дорогие вещи будут, когда на других и самых простых
одежд нет.
- Так это же ведь нарочно так и делают, для отлички друг от друга.
- Ну да! как же иначе и разобрать, кто кот - кто повар? А для нее мать
сделала тальму из фон-горской козы и морской травы цвета плющ покрыла, а она
ее и не надела.
- Это почему?
"Стыдно, - говорит, - такую роскошь носить", - простое пальто ей больше
нравится. Сшила себе сама черное кашемировое платье и белые рукавчики и
воротнички, и сама их моет и гладит, и так англичанкою и ходит, а летом в
светленьком ситце, а что ей мать подарит деньгами или шелковье, она сейчас
пойдет шелковье все продаст и все деньги неизвестно кому отдаст. Мать
сначала, бывало, шутя спрашивает:
"Что же ты это, Клавдичка, на молитвы, что ли, все раздаешь?"
"Нет, - говорит, - маменька, зачем же мне покупные молитвы? Это должен
всяк для себя, а я просто так отдаю тем, которым трудно заработать сколько
нужно или нечем за ученье платить, когда их детей исключают".
Мать ей и не перечила:
"Что же, - говорит, - отдавай, если хочешь: пусть за тебя бедные бога
молят".
Но ей никак не потрафишь сказать.
"Я, - говорит, - маменька, это совсем не для того, а просто мое сердце
не терпит, когда я вижу, как я счастлива, а люди живут бедственно".
"Вот потому-то и нехорошо, что ты все ходишь, эту бедственность
смотришь: ты на них насмотришься и себя этим и расстраиваешь".
"Все равно, - говорит, - мама, если я на них хоть и смотреть не буду,
так я знаю, что они есть и страдают и что я должна делать облегчение в их
жизни".
"Ну, поступи членом в общество и езди с хорошими дамами; я тебе столько
денег дам, что можешь больше всех графинь и княгинь сыпать".
Не захотела.
"Я знаю, - говорит, - что нужно делать",
"Так скажи, что такое?"
Она молчит.
"Отчего же ты такая грустная и такая печальная? На тебя смотреть
больно! Отчего это?"
"Это, мама, оттого, что я еще очень зла: я себя еще не переломила и
борюсь".
"С кем, мой ангел?"
"С собою, мама. Не обращайте на меня внимания, мне скоро легче будет. Я
как-нибудь перейду на свою сторону, теперь я не на своей стороне, - я себе
противна".
Дядя Николай Иванович хоть шебарша, но он любил ее и говорит:
"Не приставайте к ней: она иначе не может; это в ней все от рояльного
воспитания. Я знаю, что с ней надо сделать: надо дать ей развязку на веселых
увертюрах".
Взвился и привез ей театральный билет в ложу на "Африканского мавра".
Хоть и великий пост был, но для нее поехали. А она у них в театре и
разрыдалась.
- Это еще чего?
"Я, - говорит, - вам говорила, что я не могу видеть дикие грубости! В
чем вам представляется занимательность, я в том же самом вижу ужас и горе".
"Какой же ужас? В чем тут горе?"
"Как же не ужас: такой огромны
подай на крыльце. От сострадания нечего плакать. А она отвечает: "Я не от
сострадания плачу, а от досады, что глупа и зла и ничего придумать не могу".
Ну, и стала все думать и придумала.
Аичка сказала:
- Это интересно.
V
Стала она так жить, что начала не надевать на себя ни золота, ни
дорогих нарядов. "Для чего мне это? - говорит, - это совсем ненужное и
нисколько не приятно и не весело; да это даже и иметь стыдно".
- Отчего же ей это стыдно? - спросила Аичка.
- Для чего на ней дорогие вещи будут, когда на других и самых простых
одежд нет.
- Так это же ведь нарочно так и делают, для отлички друг от друга.
- Ну да! как же иначе и разобрать, кто кот - кто повар? А для нее мать
сделала тальму из фон-горской козы и морской травы цвета плющ покрыла, а она
ее и не надела.
- Это почему?
"Стыдно, - говорит, - такую роскошь носить", - простое пальто ей больше
нравится. Сшила себе сама черное кашемировое платье и белые рукавчики и
воротнички, и сама их моет и гладит, и так англичанкою и ходит, а летом в
светленьком ситце, а что ей мать подарит деньгами или шелковье, она сейчас
пойдет шелковье все продаст и все деньги неизвестно кому отдаст. Мать
сначала, бывало, шутя спрашивает:
"Что же ты это, Клавдичка, на молитвы, что ли, все раздаешь?"
"Нет, - говорит, - маменька, зачем же мне покупные молитвы? Это должен
всяк для себя, а я просто так отдаю тем, которым трудно заработать сколько
нужно или нечем за ученье платить, когда их детей исключают".
Мать ей и не перечила:
"Что же, - говорит, - отдавай, если хочешь: пусть за тебя бедные бога
молят".
Но ей никак не потрафишь сказать.
"Я, - говорит, - маменька, это совсем не для того, а просто мое сердце
не терпит, когда я вижу, как я счастлива, а люди живут бедственно".
"Вот потому-то и нехорошо, что ты все ходишь, эту бедственность
смотришь: ты на них насмотришься и себя этим и расстраиваешь".
"Все равно, - говорит, - мама, если я на них хоть и смотреть не буду,
так я знаю, что они есть и страдают и что я должна делать облегчение в их
жизни".
"Ну, поступи членом в общество и езди с хорошими дамами; я тебе столько
денег дам, что можешь больше всех графинь и княгинь сыпать".
Не захотела.
"Я знаю, - говорит, - что нужно делать",
"Так скажи, что такое?"
Она молчит.
"Отчего же ты такая грустная и такая печальная? На тебя смотреть
больно! Отчего это?"
"Это, мама, оттого, что я еще очень зла: я себя еще не переломила и
борюсь".
"С кем, мой ангел?"
"С собою, мама. Не обращайте на меня внимания, мне скоро легче будет. Я
как-нибудь перейду на свою сторону, теперь я не на своей стороне, - я себе
противна".
Дядя Николай Иванович хоть шебарша, но он любил ее и говорит:
"Не приставайте к ней: она иначе не может; это в ней все от рояльного
воспитания. Я знаю, что с ней надо сделать: надо дать ей развязку на веселых
увертюрах".
Взвился и привез ей театральный билет в ложу на "Африканского мавра".
Хоть и великий пост был, но для нее поехали. А она у них в театре и
разрыдалась.
- Это еще чего?
"Я, - говорит, - вам говорила, что я не могу видеть дикие грубости! В
чем вам представляется занимательность, я в том же самом вижу ужас и горе".
"Какой же ужас? В чем тут горе?"
"Как же не ужас: такой огромны