ется, надо было сразу не пощадить на самое выдающееся, но вдова
Маргарита Михайловна Степенева хоть и богачка, а замялась в неопределенном
наклонении. Я вашего капитала, разумеется, вполне не знаю...
- Это вам и не надо знать, - оторвала Аичка, - вы ведите свои истории,
а меня врасплох не испытывайте.
- Конечно. Я только так к слову сказала, я и нелюбопытна, но все равно
на то же вышло. У Маргариты Степеневой, как я вам сказала, есть дочь
Клавдия, молодая и прекрасивая этакая девица, собой видная, - красоты вид
вроде англичанского фасона, но с буланцем... Воспитывалась она в иностранном
училище для девиц женского пола вместе с одною немочкою и сделалась ее
заковычным другом, а у той был двоюродный ее брат, доктор Ферштет; он, этот
Ферштет, ее и испортил.
- Спутал? - спросила живо Аичка.
- Нет, - отвечала Марья Мартыновна, - спутать он ее не мог, потому что
она бесчувственная, но разные пустые мысли ей вперил.
- Про что же?
- Да вот, например, насчет повсеместного бедствия людей. Сам он такой
неслыханный оригинален был, что ничего ему не нужно; так и назывался:
"бессчетный лекарь", Ко всем он шел, а что ему кто заплатит или даже ничего
не заплатит, это ему все равно, всех одинаково лечил и к бедным даже еще
охотнее ходил и никогда не отказывался, а если дадут, так он сунет в карман
и не считает, чтобы не знать, кто сколько дал. Вот он ее этим безразличием
пленил и к такой простоте ее свел, что она обо всем образе жизни людей стала
иначе думать, и все она начала желать чего-то особенного, чего невозможно и
что всех огорчает.
- Непочтительная, что ли, стала?
- Нельзя даже понять - как она, почтительная или непочтительная, но
только стало ей нравиться все удивительное. Вот этот ее подругин брат в
ниверситете учился и весь свой курс вышел, а служить нигде не захотел. Все
этим огорчились, а ей это хорошо.
- Отчего же он служить не пошел?
- Так рассудил, что на "службе, говорит, можно получать различные
поручения, каких я делать не хочу, надо в пустяках для угождения много время
тратить, и уважать, кого не стоит, и бояться, как бы с дурной стороны не
представили, - а я-де ни с кем ни в какую общественную историю попадать не
хочу, а хочу лучше сам по своим понятиям людям услуживать". И так без всяких
чинов и остался и всю зиму и лето в одной прохладной шинелишке ко всем
бедным ходил, пока в прошлом году простудился и умер и семью как есть ни с
чем оставил. Спасибо, немцы при похоронах сговорились между собою и все
семейство устроили. По Клавдинькиному это все и превосходно, и Клавдинька
как только с ним познакомилась, так сделалась от всех своих семейных большая
скрытница и все начала евангелие читать и все читала, читала, а потом все
наряды прочь и начала о бедных убиваться. Сидит и думает. Спросишь: "Что ты
все думаешь? чего тебе недостает?" А она отвечает: "У меня все есть и даже
слишком больше, чем надобно, но отчего у других ничего нет необходимого?" Ей
скажешь:
"Чего же тебе до этого? это от бога так, чтобы было кому богатым людям
служить и чтобы богатые имели кому от щедрот своих помогать", - а она
головою замахает и опять все думает и доведет себя до того, что начнет даже
плакать.
- О бедных? - воскликнула Аичка.
- Да!
- Что же, они ей лучше богатых, что ли?
- И я это самое ей говорила: чего? Если тебе жаль, поди
Маргарита Михайловна Степенева хоть и богачка, а замялась в неопределенном
наклонении. Я вашего капитала, разумеется, вполне не знаю...
- Это вам и не надо знать, - оторвала Аичка, - вы ведите свои истории,
а меня врасплох не испытывайте.
- Конечно. Я только так к слову сказала, я и нелюбопытна, но все равно
на то же вышло. У Маргариты Степеневой, как я вам сказала, есть дочь
Клавдия, молодая и прекрасивая этакая девица, собой видная, - красоты вид
вроде англичанского фасона, но с буланцем... Воспитывалась она в иностранном
училище для девиц женского пола вместе с одною немочкою и сделалась ее
заковычным другом, а у той был двоюродный ее брат, доктор Ферштет; он, этот
Ферштет, ее и испортил.
- Спутал? - спросила живо Аичка.
- Нет, - отвечала Марья Мартыновна, - спутать он ее не мог, потому что
она бесчувственная, но разные пустые мысли ей вперил.
- Про что же?
- Да вот, например, насчет повсеместного бедствия людей. Сам он такой
неслыханный оригинален был, что ничего ему не нужно; так и назывался:
"бессчетный лекарь", Ко всем он шел, а что ему кто заплатит или даже ничего
не заплатит, это ему все равно, всех одинаково лечил и к бедным даже еще
охотнее ходил и никогда не отказывался, а если дадут, так он сунет в карман
и не считает, чтобы не знать, кто сколько дал. Вот он ее этим безразличием
пленил и к такой простоте ее свел, что она обо всем образе жизни людей стала
иначе думать, и все она начала желать чего-то особенного, чего невозможно и
что всех огорчает.
- Непочтительная, что ли, стала?
- Нельзя даже понять - как она, почтительная или непочтительная, но
только стало ей нравиться все удивительное. Вот этот ее подругин брат в
ниверситете учился и весь свой курс вышел, а служить нигде не захотел. Все
этим огорчились, а ей это хорошо.
- Отчего же он служить не пошел?
- Так рассудил, что на "службе, говорит, можно получать различные
поручения, каких я делать не хочу, надо в пустяках для угождения много время
тратить, и уважать, кого не стоит, и бояться, как бы с дурной стороны не
представили, - а я-де ни с кем ни в какую общественную историю попадать не
хочу, а хочу лучше сам по своим понятиям людям услуживать". И так без всяких
чинов и остался и всю зиму и лето в одной прохладной шинелишке ко всем
бедным ходил, пока в прошлом году простудился и умер и семью как есть ни с
чем оставил. Спасибо, немцы при похоронах сговорились между собою и все
семейство устроили. По Клавдинькиному это все и превосходно, и Клавдинька
как только с ним познакомилась, так сделалась от всех своих семейных большая
скрытница и все начала евангелие читать и все читала, читала, а потом все
наряды прочь и начала о бедных убиваться. Сидит и думает. Спросишь: "Что ты
все думаешь? чего тебе недостает?" А она отвечает: "У меня все есть и даже
слишком больше, чем надобно, но отчего у других ничего нет необходимого?" Ей
скажешь:
"Чего же тебе до этого? это от бога так, чтобы было кому богатым людям
служить и чтобы богатые имели кому от щедрот своих помогать", - а она
головою замахает и опять все думает и доведет себя до того, что начнет даже
плакать.
- О бедных? - воскликнула Аичка.
- Да!
- Что же, они ей лучше богатых, что ли?
- И я это самое ей говорила: чего? Если тебе жаль, поди